Неточные совпадения
— Я читаю запрещенные книги. Их запрещают читать потому,
что они говорят
правду о нашей, рабочей жизни… Они печатаются тихонько, тайно, и если их у меня найдут — меня посадят в тюрьму, — в тюрьму за то,
что я хочу знать
правду. Поняла?
Она это знала. Все,
что говорил сын о женской жизни, — была горькая знакомая
правда, и в груди у нее тихо трепетал клубок ощущений, все более согревавший ее незнакомой лаской.
Павел видел улыбку на губах матери, внимание на лице, любовь в ее глазах; ему казалось,
что он заставил ее понять свою
правду, и юная гордость силою слова возвышала его веру в себя. Охваченный возбуждением, он говорил, то усмехаясь, то хмуря брови, порою в его словах звучала ненависть, и когда мать слышала ее звенящие, жесткие слова, она, пугаясь, качала головой и тихо спрашивала сына...
— Люди плохи, да. Но когда я узнал,
что на свете есть
правда, — люди стали лучше!..
— Если вы, мамаша, покажете им,
что испугались, они подумают: значит, в этом доме что-то есть, коли она так дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы не хотим, на нашей стороне
правда, и всю жизнь мы будем работать для нее — вот вся наша вина!
Чего же бояться?
— Не за копейку надо стоять, а — за справедливость, — вот! Дорога нам не копейка наша, — она не круглее других, но — она тяжеле, — в ней крови человеческой больше,
чем в директорском рубле, — вот! И не копейкой дорожим, — кровью,
правдой, — вот!
А Павел, выбросив из груди слово, в которое он привык вкладывать глубокий и важный смысл, почувствовал,
что горло ему сжала спазма боевой радости; охватило желание бросить людям свое сердце, зажженное огнем мечты о
правде.
— Молод, слабосилен я, — вот
что! Не поверили мне, не пошли за моей
правдой, — значит — не умел я сказать ее!.. Нехорошо мне, — обидно за себя!
Когда его увели, она села на лавку и, закрыв глаза, тихо завыла. Опираясь спиной о стену, как, бывало, делал ее муж, туго связанная тоской и обидным сознанием своего бессилия, она, закинув голову, выла долго и однотонно, выливая в этих звуках боль раненого сердца. А перед нею неподвижным пятном стояло желтое лицо с редкими усами, и прищуренные глаза смотрели с удовольствием. В груди ее черным клубком свивалось ожесточение и злоба на людей, которые отнимают у матери сына за то,
что сын ищет
правду.
— По дороге вперед и против самого себя идти приходится. Надо уметь все отдать, все сердце. Жизнь отдать, умереть за дело — это просто! Отдай — больше, и то,
что тебе дороже твоей жизни, — отдай, — тогда сильно взрастет и самое дорогое твое —
правда твоя!..
Второе, хотя учителя дают и разрешенную книгу, но суть в ней та же,
что и в запрещенной, только слова другие,
правды меньше — два.
— Товарищи! — раздался голос Павла. — Солдаты такие же люди, как мы. Они не будут бить нас. За
что бить? За то,
что мы несем
правду, нужную всем? Ведь эта
правда и для них нужна. Пока они не понимают этого, но уже близко время, когда и они встанут рядом с нами, когда они пойдут не под знаменем грабежей и убийств, а под нашим знаменем свободы. И для того, чтобы они поняли нашу
правду скорее, мы должны идти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!
— Послушайте, ради Христа! Все вы — родные… все вы — сердечные… поглядите без боязни, —
что случилось? Идут в мире дети, кровь наша, идут за
правдой… для всех! Для всех вас, для младенцев ваших обрекли себя на крестный путь… ищут дней светлых. Хотят другой жизни в
правде, в справедливости… добра хотят для всех!
— Идут в мире дети наши к радости, — пошли они ради всех и Христовой
правды ради — против всего,
чем заполонили, связали, задавили нас злые наши, фальшивые, жадные наши! Сердечные мои — ведь это за весь народ поднялась молодая кровь наша, за весь мир, за все люди рабочие пошли они!.. Не отходите же от них, не отрекайтесь, не оставляйте детей своих на одиноком пути. Пожалейте себя… поверьте сыновним сердцам — они
правду родили, ради ее погибают. Поверьте им!
— Да, нам судьи — дети. Они осудят по
правде за то,
что бросаем мы их на пути таком.
Но слишком часто она видела,
что все эти люди как будто нарочно подогревают друг друга и горячатся напоказ, точно каждый из них хочет доказать товарищам,
что для него
правда ближе и дороже,
чем для них, а другие обижались на это и, в свою очередь доказывая близость к
правде, начинали спорить резко, грубо. Каждый хотел вскочить выше другого, казалось ей, и это вызывало у нее тревожную грусть. Она двигала бровью и, глядя на всех умоляющими глазами, думала...
«Не много вас, которые за
правду…» Она шагала, опустив голову, и ей казалось,
что это хоронят не Егора, а что-то другое, привычное, близкое и нужное ей. Ей было тоскливо, неловко. Сердце наполнялось шероховатым тревожным чувством несогласия с людьми, провожавшими Егора.
— Крестьяне! Ищите грамотки, читайте, не верьте начальству и попам, когда они говорят,
что безбожники и бунтовщики те люди, которые для нас
правду несут.
Правда тайно ходит по земле, она гнезд ищет в народе, — начальству она вроде ножа и огня, не может оно принять ее, зарежет она его, сожжет!
Правда вам — друг добрый, а начальству — заклятый враг! Вот отчего она прячется!..
—
Чего ради погибаете в голоде? Старайтесь о воле, она даст и хлеба и
правды, — прощайте, люди добрые!..
— Дело чистое, Степан, видишь? Дело отличное! Я тебе говорил — это народ собственноручно начинает. А барыня — она
правды не скажет, ей это вредно. Я ее уважаю,
что же говорить! Человек хороший и добра нам хочет, ну — немножко — и чтобы без убытка для себя! Народ же — он желает прямо идти и ни убытка, ни вреда не боится — видал? Ему вся жизнь вредна, везде — убыток, ему некуда повернуться, кругом — ничего, кроме — стой! — кричат со всех сторон.
— Второй раз сажают — все за то,
что он понял божью
правду и открыто сеял ее… Молодой он, красавец, умный! Газету — он придумал, и Михаила Ивановича он на путь поставил, — хоть и вдвое старше его Михайло-то! Теперь вот — судить будут за это сына моего и — засудят, а он уйдет из Сибири и снова будет делать свое дело…
— Ведь вот штука! Глядишь на них, чертей, понимаешь — зря они все это затеяли, напрасно себя губят. И вдруг начинаешь думать — а может, их
правда? Вспомнишь,
что на фабрике они все растут да растут, их то и дело хватают, а они, как ерши в реке, не переводятся, нет! Опять думаешь — а может, и сила за ними?
— Ты, Ниловна, не сердись, — давеча я тебе бухнула,
что, мол, твой виноват. А пес их разберет, который виноват, если по
правде говорить! Вон
что про нашего-то Григория жандармы со шпионами говорили. Тоже, постарался, — рыжий бес!
В груди ее повелительно разгоралось желание говорить людям о
правде сына, ей хотелось слышать,
что скажут люди против этой
правды, хотелось по их словам догадаться о решении суда.
Она не отвечала, подавленная тягостным разочарованием. Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно, почему она ждала справедливости, думала увидать строгую, честную тяжбу
правды сына с
правдой судей его. Ей представлялось,
что судьи будут спрашивать Павла долго, внимательно и подробно о всей жизни его сердца, они рассмотрят зоркими глазами все думы и дела сына ее, все дни его. И когда увидят они правоту его, то справедливо, громко скажут...
То,
что говорил сын, не было для нее новым, она знала эти мысли, но первый раз здесь, перед лицом суда, она почувствовала странную, увлекающую силу его веры. Ее поразило спокойствие Павла, и речь его слилась в ее груди звездоподобным, лучистым комом крепкого убеждения в его правоте и в победе его. Она ждала теперь,
что судьи будут жестоко спорить с ним, сердито возражать ему, выдвигая свою
правду. Но вот встал Андрей, покачнулся, исподлобья взглянул на судей и заговорил...
— Ого,
чего вы захотели! — воскликнул Андрей. — Да разве здесь о
правде тягаются?..