Неточные совпадения
— Ну
вот,
ты теперь знаешь, что
я делаю, куда хожу,
я тебе все сказал!
Я прошу
тебя, мать, если
ты меня любишь, — не мешай
мне!..
— Так
вот! — сказал он, как бы продолжая прерванный разговор. —
Мне с
тобой надо поговорить открыто.
Я тебя долго оглядывал. Живем мы почти рядом; вижу — народу к
тебе ходит много, а пьянства и безобразия нет. Это первое. Если люди не безобразят, они сразу заметны — что такое?
Вот.
Я сам глаза людям намял тем, что живу в стороне.
—
Вот. Гляди —
мне сорок лет,
я вдвое старше
тебя, в двадцать раз больше видел. В солдатах три года с лишком шагал, женат был два раза, одна померла, другую бросил. На Кавказе был, духоборцев знаю. Они, брат, жизнь не одолеют, нет!
— Спасибо, мать!
Я поужинал. Так
вот, Павел,
ты, значит, думаешь, что жизнь идет незаконно?
Я все собиралась зайти к
тебе, да
вот некогда.
— Дети начали стыдиться родителей, говорю! — повторил он и шумно вздохнул. —
Тебя Павел не постыдится никогда. А
я вот стыжусь отца. И в дом этот его… не пойду
я больше. Нет у
меня отца… и дома нет! Отдали
меня под надзор полиции, а то
я ушел бы в Сибирь…
Я бы там ссыльных освобождал, устраивал бы побеги им…
— И дураки и умники — одним миром мазаны! — твердо сказал Николай. —
Вот ты умник и Павел тоже, — а
я для вас разве такой же человек, как Федька Мазин, или Самойлов, или оба вы друг для друга? Не ври,
я не поверю, все равно… и все вы отодвигаете
меня в сторону, на отдельное место…
— Болит. И у вас — болит… Только — ваши болячки кажутся вам благороднее моих. Все мы сволочи друг другу,
вот что
я скажу. А что
ты мне можешь сказать? Ну-ка?
—
Я думаю, — продолжал хохол, — каждый из нас ходил голыми ногами по битому стеклу, каждый в свой темный час дышал
вот так, как
ты…
—
Вот и
я тоже не верил. Ах
ты, — воз!
— А
я подумал —
вот дурак будет тот, кто
тебя обидит! — заявил Николай, двигая головой.
— Уйди, Павел, чтобы
я тебе голову не откусил! Это
я шучу, ненько, вы не верьте!
Вот я поставлю самовар. Да! Угли же у нас… Сырые, ко всем чертям их!
— Вы не бойтесь, —
я его не трону!
Я мягкий, как пареная репа! И
я… эй,
ты, герой, не слушай, —
я его люблю! Но
я — жилетку его не люблю! Он, видите, надел новую жилетку, и она ему очень нравится,
вот он ходит, выпуча живот, и всех толкает: а посмотрите, какая у
меня жилетка! Она хорошая — верно, но — зачем толкаться? И без того тесно.
— Прошлялся
я по фабрикам пять лет, отвык от деревни,
вот! Пришел туда, поглядел, вижу — не могу
я так жить! Понимаешь? Не могу! Вы тут живете — вы обид таких не видите. А там — голод за человеком тенью ползет и нет надежды на хлеб, нету! Голод души сожрал, лики человеческие стер, не живут люди, гниют в неизбывной нужде… И кругом, как воронье, начальство сторожит — нет ли лишнего куска у
тебя? Увидит, вырвет, в харю
тебе даст…
— Это Ефим! — сказал Рыбин, заглядывая в кухню. — Иди сюда, Ефим!
Вот — Ефим, а этого человека зовут — Павел,
я тебе говорил про него.
— Жаль, не было
тебя! — сказал Павел Андрею, который хмуро смотрел в свой стакан чая, сидя у стола. —
Вот посмотрел бы
ты на игру сердца, —
ты все о сердце говоришь! Тут Рыбин таких паров нагнал, — опрокинул
меня, задавил!..
Я ему и возражать но мог. Сколько в нем недоверия к людям, и как он их дешево ценит! Верно говорит мать — страшную силу несет в себе этот человек!..
— Так! — продолжал Рыбин сурово и важно. —
Я тоже думаю, что знал. Не смерив — он не прыгает, человек серьезный.
Вот, ребята, видали? Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а — пошел. Мать на дороге ему ляг — перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через
тебя?
— Намедни, — продолжал Рыбин, — вызвал
меня земский, — говорит
мне: «
Ты что, мерзавец, сказал священнику?» — «Почему
я — мерзавец?
Я зарабатываю хлеб свой горбом,
я ничего худого против людей не сделал, — говорю, —
вот!» Он заорал, ткнул
мне в зубы… трое суток
я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не
я — другой, не
тебе — детям твоим возместит обиду мою, — помни! Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло — не жди пощады, дьяволы наши!
Вот.
—
Вот придет она, барыня-то, и будет ругать
меня за то, что
ты говоришь…
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —