Неточные совпадения
Вскоре после приезда моего
в деревню у Никина разыгрался настоящий роман: оказалось, что на святках он сошёлся с младшей дочерью богача Астахова, Настей, и теперь она была непраздной от него, а отец начал истязать её, допытываясь, кто соблазнил. О ту
пору Авдея
не было
в деревне, но узнав, что дело открылось, бросил он работу, явился к старику Астахову.
— Больно ей, стонет она, — тихо рассказывает Авдей, — а сама меня учит: «Ты-де
не сердись на него, он сам-то добрый, да люди злы, жизнь-то тяжела ему, очень уж жизнь наша окаянная!» И плачем, бывало, оба. Знаете, она мне и по сю
пору сказки рассказывает, коли ещё
в памяти и на ногах держится. Подойдёт ко мне, сядет и бормочет про Иванушку-дурачка, про то, как Исус Христос с Николаем и Юрием по земле ходили…
— А как вы, товарищ, думаете — вот теперь мы тут кое-что прочитали, привели мозги
в движение —
не начать ли нам полегоньку пробовать наши силы и пригодность к делу? Вы, конечно, оставайтесь
в стороне, а нам бы, здешним, думаю,
пора. Для поверки больше — сколько знаем, и что нужно знать, и какие вопросы будут ставить нам.
Едет мимо людей —
не кланяется, здороваются с ним —
не отвечает, сразу всех напугал, да вот с той
поры и качается
в деревне, никому
не понятен.
— Горазды мы спорить, а всё-таки
пора кончать, вечер-то убили. Взвесьте вот что: Кузин человек известный, полиция его уважает, он свободен, всюду ходит — разве мы
в таком ходатае
не нуждаемся? Это раз. А что он со стражником дружит — чем плохо? Вот и пускай он прежде всего скажет этому стражнику, чтобы его благородие
не замечало нас, чтобы осень и зиму
не пришлось нам, как
в прошлом году, прятаться по оврагам да овинам, мёрзнуть и мокнуть.
—
В те
поры и я, как все, младенцем был, никто ведь
не знал,
не чуял народной силы. Второе — лес я сызмала люблю, это большая вещь на земле — лес-то! Шуба земная и праздничная одежда её. Оголять землю, охолодить её — нельзя, и уродовать тоже
не годится, и так она нами вдосталь обижена! Мужики же, со зла, ничего
в лесу
не видят,
не понимают, какой это друг, защитник. Валят дерево — зря, лыко дерут —
не умеючи. Народ всё-таки дикий! Еленка, ты бы шла на печь да и спала…
Меня Егоровы слова
не удивили, —
в ту
пору Кузин уже много сделал нам разных услуг, — но Алёха спросил...
— Нет, я
не в том смысле, что выдать хочет, это уж
пора бы!
Эти двуличные, печальные и смешные дела быстро забывались нами
в торопливой работе, всё более широко разгоравшейся с каждым днём. И всё ярче пламенели вокруг нас леса
в пёстрых красках урядливой осени. Уже дня по два и по три кряду над округой неподвижно стояли серые, скупые облака, точно смёрзлись они над землёю ледяным сводом, холодно думая —
не пора ли одеть её
в белые одежды снега?
Я их знаю, солдат: они всё равно как дети — такие же доверчивые и такие же жестокие. Они — как сироты на земле — ото всего оторваны, и своей воли нет у них. Русские люди, значит — запуганные, ни во что
не верят, ждут ума от шабра, а сами боятся его, коли видят, что умён. А ещё я знаю, что пришла
пора, когда всякий человек, кто жить хочет, — должен принять мою святую веру
в необоримость соединённых человеческих сил. Поэтому я,
не стесняясь, говорю им, что думаю.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих
пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, //
Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье //
В нем рано волновали кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась
в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он
не постыдил: // Он
в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные чувства, //
Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть
не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный
порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить
в душе своей // Карикатуры всех гостей.