Неточные совпадения
Пили чай, водку и разноцветные наливки, ели куличи, пасху, яйца.
К вечеру
явилась гитара, весёлый лекарь разымчиво играл трепака, Власьевна плясала так, что стулья подпрыгивали, а отец, широко размахивая здоровой рукой, свистел и кричал...
Почти всегда, как только Матвей подходил
к мачехе,
являлся отец, нарядный, в мягких сапогах, в чёрных шароварах и цветной рубахе, красной или синей, опоясанной шёлковым поясом монастырского тканья, с молитвою.
Но, сбегав раза два в трактир, и мужики становились бойчее, на ругань отвечали руганью, на шутки — шутками;
к полудню почти все они были выпивши, и споры их с покупателями нередко разрешались боем.
Являлся базарный староста Леснов, приходил Анкудин и другой будочник — Мохоедов; пьяных и буянов отправляли в пожарную. Солидные люди, внушительно крякая, говорили мужикам...
Мысли Матвея, маленькие, полуживые и робкие, всегда сопровождались какими-то тенями:
являлась мысль и влекла за собою нечто, лениво отрицавшее её. Он привык
к этому и никогда не знал, на чём остановится в медленном ходе дум, словно чужих ему, скользивших над поверхностью чего-то плотного и неподвижного, что молча отрицало всю его жизнь. Он слышал, как над его головою топали, возились, и соображал...
С недавней поры он почти каждый день
являлся под вечер
к воротам и, прохаживаясь по тротуару, пел, негромко, отчётливо...
Его вообще и всегда обижало её внимание
к простым людям; она как будто отдавала им нечто такое, что ему было более нужно, чем этим людям, и на что он имел право большее, чем они. Вот теперь
явился этот тонконогий Алексей, и она целыми вечерами беседует с ним зачем?
Оба раза вслед за попом
являлась попадья, садилась и уголок, как страж некий, и молчала, скрестя руки на плоской груди, а иногда, встав, подходила осторожно
к окошку и, прищурившись, смотрела во тьму. Дядя, наблюдая за нею, смеялся и однажды сказал...
Вслед за ним
явились Цветаев и Галатская, а Кожемякин отошёл
к столу и там увидел Максима: парень сидел на крыльце бани, пристально глядя в небо, где возвышалась колокольня монастыря, окутанная ветвями липы, а под нею кружились охотничьи белые голуби.
Уже в семь часов он был одет, чтобы идти
к попадье, но вдруг она
явилась сама, как всегда прямая, плоская и решительная, вошла, молча кивнула головою, села и, сняв очки, протирая их платком, негромко сказала...
Жизнь его шла суетно и бойко, люди всё теснее окружали, и он стал замечать, что руки их направлены
к его карманам. То один, то другой из деловых людей города тайно друг от друга предлагали ему вступить с ними в компанию, обещая золотые барыши, и всё чаще
являлся крепенький Сухобаев, садился против хозяина и, спрятав глазки, убедительно говорил...
Никон сердито схватил руку Кожемякина, повёл его
к двери, но на пороге
явился какой-то мальчишка, крикнув: — Нашли, в хлеву, висит, задавился!
…Снова дом его наполнился шумом: дважды в неделю сбегались мальчишки — встрёпанные, босые и точно одержавшие радостную победу над каким-то смешным врагом; жеманно входили лукавые девицы-подростки, скромно собирались в углу двора, повизгивали там, как маленькие ласковые собачки, и желая обратить на себя внимание, и боясь этого;
являлись тенора, люди щеголеватые и весёлые, один даже с тростью в руке и перстнем на оттопыренном мизинце; бородатые и большеротые басы становились в тень
к стене амбара и внушительно кашляли там.
Кожемякин прислушивался
к себе, напряжённо ожидая — не
явятся ли какие-нибудь мысли и слова, удобные для этой женщины, недавно ещё приятной ему, возбуждавшей хорошую заботу о ней, думы о её судьбе. И снова чувствовал — почти видел — что в нём тихо, пусто.
Шёл он, как всегда, теснясь
к стенам и заборам, задевая их то локтем, то плечом, порою перед ним
являлась чёрная тень, ползла по земле толчками, тащила его за собою, он следил за её колебаниями и вздыхал.
Незаметно для себя он привык
к ней; если она не
являлась три-четыре дня, это уже беспокоило его — он знал, что девочка одна и беззащитна среди пьяных картёжников, товарищей её отца. Но и частые посещения смущали его, заставляя думать...
Он стряхнул слёзы на пол, закрыл глаза и так сидел долго, беспомощный, обиженный, в этом настроении прожил весь следующий день, а
к вечеру
явилась Люба с книжкой в руках.
Он никуда не ходил, но иногда
к нему
являлся Сухобаев; уже выбранный городским головой, он кубарем вертелся в своих разраставшихся делах, стал ещё тоньше, острее, посапывал, широко раздувая ноздри хрящеватого носа, и не жаловался уже на людей, а говорил о них приглушённым голосом, часто облизывая губы, — слушать его непримиримые, угрожающие слова было неприятно и тяжело.