Неточные совпадения
— А я
не хочу есть! — заявил Яков, громко икнув и навалившись грудью на стол.
Тёплым, ослепительно ярким полуднем, когда даже в Окурове кажется, что солнце растаяло в небе и всё небо стало как одно голубое солнце, — похудевшая, бледная женщина, в красной кофте и чёрной юбке, сошла в сад, долго, без слов
напевая, точно молясь, ходила по дорожкам, радостно улыбалась, благодарно поглаживала атласные стволы берёз и ставила ноги на тёплую, потную землю так осторожно, точно
не хотела и боялась помять острые стебли трав и молодые розетки подорожника.
Когда Евгения Петровна шла по двору, приподняв юбку и осторожно ставя ноги на землю, она тоже напоминала кошку своей брезгливостью и, может
быть, так же отряхала, незаметно, под юбкой, маленькие ноги, испачканные пылью или грязью. А чаще всего в строгости своей она похожа на монахиню,
хотя и светло одевается. В церковь —
не ходит, а о Христе умеет говорить просто, горячо и бесстрашно.
Слова её падали медленно, как осенние листья в тихий день, но слушать их
было приятно. Односложно отвечая, он вспоминал всё, что слышал про эту женщину: в своё время город много и злорадно говорил о ней, о том, как она в первый год по приезде сюда
хотела всем нравиться, а муж ревновал её, как он потом начал
пить и завёл любовницу, она же со стыда спряталась и точно умерла — давно уже никто
не говорил о ней ни слова.
Её слова казались ему слащавыми, пустыми,
были неприятны и
не нужны, он
хотел только, чтобы она передала его жалобы Евгении, которая как будто прятаться стала, постоянно куда-то уходя.
Человек двусоставен, в двусоставе этом и
есть вечное горе его: плоть от дьявола, душа от бога, дьявол
хочет, чтоб душа содеялась участницей во всех грехах плотских, человек же
не должен этого допускать.
— Вы, — говорю, — уйдите, я в делах ваших помощником
не хочу быть, коли вы мне веры
не даёте.
Ибо, унаследовав великие труды людей прошлого, многострадальных предков наших, живя на крови и костях их, мы, пользуясь всем прекрасным, ничего
не хотим делать к умножению его ни для себя, ни для потомков наших — это свободно может
быть названо поведением свиньи под дубом вековым, говорю я и —
буду говорить!
А Максим почернел, глядит на Ефима волком и молчит. Накануне того как пропасть,
был Вася у неизвестной мне швеи Горюшиной, Ефим прибежал к ней, изругал её, затолкал и, говорят, зря всё: Максим её знает, женщина
хотя и молодая, а скромная и думать про себя дурно
не позволяет, хоть принимала и Васю и Максима. Но при этом у неё в гостях попадья бывает, а к распутной женщине попадья
не пошла бы.
Одетая в тёмное, покрытая платком, круглая и небольшая, она напоминала монахиню, и нельзя
было сказать, красива она или нет. Глаза
были прикрыты ресницами, она казалась слепой. В ней
не было ничего, что, сразу привлекая внимание, заставляет догадываться о жизни и характере человека, думать, чего он
хочет, куда идёт и можно ли верить ему.
— А я —
не согласна;
не спорю — я
не умею, а просто —
не согласна, и он сердится на меня за это, кричит. Они осуждают, и это подстрекает его, он гордый, бешеный такой,
не верит мне, я говорю, что вы тоже хороший, а он думает обо мне совсем
не то и грозится, вот я и прибежала сказать! Ей-богу, — так боюсь; никогда из-за меня ничего
не было, и ничего я
не хочу вовсе, ах,
не надо ничего, господи…
— Я понимаю — он
хочет всё как лучше. Только
не выйдет это, похуже
будет, лучше —
не будет! От человека всё ведь, а людей — много нынче стало, и всё разный народ, да…
«Сухой человек! — подумал Кожемякин, простясь с ним. — Нет, далеко ему до Марка Васильева! Комаровский однажды про уксус сказал — вот он и
есть уксус! А тот, дядя-то Марк, —
елей.
Хотя и этого тоже
не забудешь. Чем он живёт? Будто гордый даже. Тёмен человек чужому глазу!»
Каждый из них старался дробить его мысли и, точно осколок стекла, отражал своим изломом души какую-то малую частицу,
не обнимая всего, но в каждом
был скрыт «свой бубенчик» — и, если встряхнуть человека умело, он отвечал приветно,
хотя неуверенно.
Он
был много моложе Кожемякина, но говорил, как старший, и Матвея Савельева
не обижало это, даже
было почему-то приятно. На удлинённых вверх, лысых висках Никона лежали мелкие живые морщинки; почти незаметные, они отходили лучами от серых глаз, сегодня —
не дерзких,
хотя они и смотрели на всё прямо и пристально.
— Вы, слышал, с Никоном Маклаковым сошлись — верно? Так-с. Тогда позвольте предупредить: Никон Павлович в моём мнении — самый честнейший человек нашего города, но
не играйте с ним в карты, потому — шулер-с! Во всех делах — полная чистота, а в этом мошенник! Извините, что говорю
не спрошен, но как я вообще и во всём
хочу быть вам полезен…
«Напрасно я заходил к нему, — думал Кожемякин, идя домой по улице, среди лунных теней. — Я старик, мне полсотни лет, к чему мне это всё? Я покою
хочу. Маялся, маялся,
хотел приспособиться как-нибудь —
будет уж! Имеючи веру, конечно, и смоковницу можно словом иссушить, а — когда у тебя нет точной веры — какие
хочешь строй корпуса, всё равно покоя
не найдёшь!»
— Вот, говорит, копили вы, дедушка, деньги, копили, а — что купили? И начнёт учить, и начнёт, братец ты мой! А я — слушаю. Иной раз пошутишь, скажешь ему: дурачок недоделанный, ведь это я тебя ради жадовал, чтоб тебе
не пачкаться, чистеньким вперёд к людям доползти, это я под твои детские ножки в грязь-жадность лёг! А он — вам бы, говорит, спросить меня сначала,
хочу ли я этого. Да ведь тебя, говорю, и
не было ещё на земле-то, как уж я во всём грешен
был, о тебе заботясь. Сердится он у меня, фыркает.
Люба говорила несвойственно ей кратко и громко, а доктор раздражающе сухо, точно слова его
были цифрами. Когда доктор ушёл, Кожемякин открыл глаза,
хотел вздохнуть и —
не мог, что-то мешало в груди, остро покалывая.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он
не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему
был тошен; ничего //
Не вышло из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.