Неточные совпадения
— Про себя? — повторил отец. —
Я — что же?
Я, брат, не умею про себя-то! Ну, как сбежал отец мой на Волгу, было
мне пятнадцать лет. Озорной был. Ты вот тихий, а
я — ух какой озорник был! Били
меня за это и отец и многие
другие, кому надо было. А
я не вынослив был на побои, взлупят
меня,
я — бежать! Вот однажды отец и побей
меня в Балахне, а
я и убёг на плотах в Кузьдемьянск. С того и началось житьё моё: потерял ведь
я отца-то, да так и не нашёл никогда — вот какое дело!
А со
мной дружбу легко начать: увижу, бывало, весёлого человека — вот
мне и
друг!
А
другой раз
я сам устерёг одного сударя, с горшком тепла за амбаром поймал: сидит на корточках и раздувает тихонько огонёк.
— Хорош солдат — железо, прямо сказать! Работе —
друг, а не то, что как все у нас: пришёл, алтын сорвал, будто сук сломал, дерево сохнет, а он и не охнет! Говорил он про тебя намедни, что ты к делу хорошо будто пригляделся.
Я ему верю. Ему во всём верить можно: язык свихнёт, а не соврёт!
Он так себя ставит, чтобы можно было на страшном суде сказать: это
я не сам делал, заставляли
меня насильно
другие люди, разные.
— Третий раз пошёл Сазан, — задумчиво продолжал старик. — Чуется
мне — не увидим мы
друг друга, — воротится он, а
меня уж нет!
Другой бабе-то не сказал бы, а
мне — можно!
— Укололся? Разорвал он
мне рубаху-то,
я тут булавкой приколола, не успев
другую рубаху надеть. Вот, вынула.
— Ну, это
я вам в
другой раз объясню! — слышал он. Снова её речь звучала ласковее и мягче.
— «А он дважды сказал — нет, нет, и — помер. Сегодня его торжественно хоронили, всё духовенство было, и оба хора певчих, и весь город. Самый старый и умный человек был в городе. Спорить с ним не мог никто. Хоть
мне он и не
друг и даже нажёг
меня на двести семьдесят рублей, а жалко старика, и когда опустили гроб в могилу, заплакал
я», — ну, дальше про
меня пошло…
«Живу
я не хуже
других, для смеха надо
мной — нет причин…»
— Тебе тоже башка ломать будут! Хозяйн — ай-яй! Пророк твой Исус, сын Марии, — как говорил? Не делай вражда, не гони
друга.
Я тебе говорил — коран! Ты
мне — твоя книга сказывал. Не нужна тут
я, и ты не нужна…
— Это тоже ужасно… и очень верно: вы русский,
я русская, а говорим мы — на разных языках, не понимая
друг друга…
Пошла
я на
другой день гулять, вышла за город и с горки посмотрела на него какими-то новыми глазами.
— Мы можем быть только
друзьями, а женой вашей
я не буду. Не думайте об этом, слышал он сквозь шум в ушах.
— Объясни ты
мне, Христа ради, что это, как? Вот — ты говоришь — хороший
я человек и
друг тебе, а ты для
меня — хорошая женщина и
друг, и оба мы — русские, а ладу — нет между нами:
мной желаемое — тебе не надобно, твои мысли —
мне не ясны, — как это вышло?
—
Я доживу до второго сроку, а вы пока приищите себе
другого человека, — помахивая картузом, говорил Алексей. —
Я, извините, очень вами доволен, только
мне не по характеру у вас…
«Оканчивая записи мои и дни мои, скажу тебе, далёкий
друг: страшна и горька
мне не смерть, а вот эта одинокая, бесприютная жизнь горька и страшна.
«Всю ночь до света шатался в поле и вспоминал Евгеньины слова про одинокие города, вроде нашего; говорила она, что их более восьми сотен. Стоят они на земле, один
другого не зная, и, может, в каждом есть вот такой же плутающий человек, так же не спит он по ночам и тошно ему жить. Как господь смотрит на города эти и на людей, подобных
мне? И в чём, где оправдание нам?
Он прошёл Русь крест-накрест, и со всем, что
я вижу в людях, его речи согласны. Народ непонятный и скучающий — отчего бы это? Максим говорит — от глупости. Так ли? Дураки и сами весело живут и
другим забавны…»
Прослушал
я эту историю и не могу понять: что тут хорошо, что плохо? Много слышал
я подобного, всюду действуют люди, как будто не совсем плохие и даже — добрые, и даже иной раз
другому добра желают, а всё делается как-то за счёт третьего и в погибель ему.
Гляжу
я на людей: с виду разномастен народ на земле, а чуть вскроется нутро, и все как-то похожи
друг на
друга бесприютностью своей и беспокойством души».
Тут и подвернись
мне старец-богомол, не этот,
другой.
— Пёс его знает. Нет, в бога он, пожалуй, веровал, а вот людей — не признавал. Замотал он
меня — то адовыми муками стращает, то сам в ад гонит и себя и всех; пьянство, и смехи, и распутство, и страшенный слёзный вопль — всё у него в хороводе. Потом пареной калины объелся, подох в одночасье. Ну, подох он,
я другого искать — и нашёл: сидит на Ветлуге в глухой деревеньке, бормочет. Прислушался, вижу —
мне годится! Что же, говорю, дедушка, нашёл ты клад, истинное слово, а от людей прячешь, али это не грех?
«Здорово
я его побил!» — удовлетворённо подумал хозяин, сел на стул и, думая о чём-то
другом, медленно говорил...
—
Я человек слабый,
я тяжело работать не могу,
я для тонкого дела приспособлен!
Я бы рублей десять взял, ей-богу, ну, — пятнадцать, разве
я вор?
Мне пора в
другое место.
— Не прыгай, это недостойно твоего сана!
Я говорю — снимите цепи с человека, снимите их все и навсегда, а ты — вот, — готовы
другие!
После этого разговора выпили мы с дядей Марком вина и домашнего пива, захмелели оба, пел он баском старинные песни, и опять выходило так, как будто два народа сочиняли их: один весёлый и свободный,
другой унылый и безрадостный. Пел он и плакал, и
я тоже. Очень плакал, и не стыдно
мне этого нисколько».
Поп позвал
меня к себе, и она тоже пошла с Любой, сидели там, пили чай, а дядя Марк доказывал, что хорошо бы в городе театр завести. Потом попадья прекрасно играла на фисгармонии, а Люба вдруг заплакала, и все они ушли в
другую комнату. Горюшина с попадьёй на ты, а поп зовёт её Дуня, должно быть, родственница она им. Поп, оставшись с дядей, сейчас же начал говорить о боге; нахмурился, вытянулся, руку поднял вверх и, стоя середи комнаты, трясёт пышными волосами. Дядя отвечал ему кратко и нелюбезно.
— Видите ли — вот вы все здесь, желающие добра отечеству, без сомнения, от души, а между тем, из-за простой разницы в способах совершения дела, между вами спор даже до взаимных обид.
Я бы находил, что это совсем лишнее и очень мешает усвоению разных мыслей,
я бы просил — поласковей как и чтобы больше внимания
друг ко
другу. Это — обидно, когда такие, извините, редкие люди и вдруг — обижают
друг друга, стараясь об одном только добре…
А про Максима прямо и думать не хочется, до того парень надулся, избалован и дерзок стал. Всё пуще награждают его вниманием, в ущерб
другим, он же хорохорится да пыжится, становясь всякому пеперёк горла. Тяжёл он
мне. Насчёт Васи так и неизвестно, кто его извёл».
— В ночь бы и уехали, бог с ними, а? Все
друг с
другом спорят, всех судят, а никакого сообщества нет, а мы бы жили тихо, — едем, Дуня, буду любить, ей-богу!
Я не мальчишка, один весь тут, всё твоё…
— У мировых выступал! — с гордостью, дёрнув головой, сказал Тиунов. — Ходатайствовал за обиженных, как же! Теперь это запретили, не
мне — персонально, — а всем вообще, кроме адвокатов со значками. Они же сами и устроили запрещение: выгодно ли им, ежели бы мы могли
друг друга сами защищать? И вот опять — видите? И ещё: всех людей судят чиновники, ну, а разве может чиновник всякую натуру понять?
— Бог требует от человека добра, а мы
друг в
друге только злого ищем и тем ещё обильней зло творим; указываем богу
друг на
друга пальцами и кричим: гляди, господи, какой грешник! Не издеваться бы нам, жителю над жителем, а посмотреть на все общим взглядом, дружелюбно подумать — так ли живём, нельзя ли лучше как?
Я за тех людей не стою, будь мы умнее, живи лучше — они нам не надобны…
— Милый! Заросла наша речка гниючей травой, и не выплыть тебе на берег — запутаешься! Знаю
я этот род человеческий! Сообрази — о чём думают? Всё хотят найти такое, вишь, ружьё, чтобы не только било птицу, а и жарило! Им бы не исподволь, а — сразу, не трудом, а ударом, хвать башкой оземь и чтобы золото брызнуло! Один Сухобаев, может, гривенника стоит, а все
другие — пятачок пучок! Ты их — брось, ты на молодых нажми, эти себя оправдают! Вон у
меня Ванюшка, внук…
— Ты что ко
мне не заходишь? — настойчиво спрашивал Шкалик, не глядя в глаза и посапывая. — Ты заходи, али
я бесчестнее
других? С
меня знакомства начал, а не заходишь!
Наняли
другого учителя — длинноволосый такой, носатый и весёлый; вижу
я — опять мать путается с ним;
я уж привык подглядывать за нею, выгодно было это.
— Понимаю-с! — воскликнул Сухобаев. —
Другие мысли посетили, руководящие мысли, которые больше дела, это
я понимаю-с! Но думать, что же — думать? Вот вам — Сухобаев, преемник Кожемякина — готов-с!
— Мужик — умный, — сказал Никон, усмехаясь. — Забавно мы с ним беседуем иной раз: он
мне — хорошая, говорит, у тебя душа, а человек ты никуда не годный! А
я ему — хороший ты человек, а души у тебя вовсе нет, одни руки везде, пар шестнадцать! Смеётся он. Мужик надёжный, на пустяки себя не разобьёт и за малость не продаст ни себя, ни
другого. Ежели бы он Христа продавал — ограбил бы покупателей, прямо бы и сразу по миру пустил.
А что
я с Никоном живу — сам виноват: если
я для него — баба и только ночью рядом,
я и для
другого тоже баба, мало ли приятных мужиков-то!
Ты, муж, будь для
меня человек лучше
других, чтоб
я тебя уважала и с гордостью под руку с тобой шла улицей — тогда
я баловать не стану, нет!
И всегда так будет, мил-друг: в мыслях другого-то, может, и подержу, а с собой — не положу, если ты
мне закон не по церкви да по хозяйству, а — по душе!
«Благослови господи на покаяние без страха, лжи и без утайки. Присматриваясь к людям, со скорбью вижу: одни как
я — всё время пытаются обойти жизнь стороной, где полегче, но толкутся на одном месте до усталости и до смерти бесполезно себе и людям,
другие же пытаются идти прямо к тому, что любят, и, обрекая себя на многие страдания, достигают ли любимого — неизвестно».
— Намерение моё очень простое: всякий, кто видит, что жизнь плоха, обязан рассказать это и
другим, а всё надо начинать с детей, оттого
я и хочу быть учителем, а вас прошу о помощи,
я же готов,
мне только сдать экзамен и на первое время несколько рублей надо…
— Верно!
Я знаю! — твёрдо сказала она, сложив руки на груди и оглядывая всё, как новое для неё. — Когда
я не знала, что думает отец, —
я его боялась, а рассказал он
мне свою жизнь — и стал для
меня другим…
—
Я тоже ничего не понимаю, — глухо сказал Кожемякин, и оба замолчали, сидя
друг против
друга неподвижно и немотно.
— Теперь, — шептал юноша, — когда люди вынесли на площади, на улицы привычные муки свои и всю тяжесть, — теперь, конечно, у всех
другие глаза будут! Главное — узнать
друг друга, сознаться в том, что такая жизнь никому не сладка. Будет уж притворяться — «
мне, слава богу, хорошо!» Стыдиться нечего, надо сказать, что всем плохо, всё плохо…
— Ничего не надо
мне,
друг, лежи, спи! — ласково ответил он, но Шакир поднялся, сел и, упираясь руками в диван, укоризненно закачал головой.