Неточные совпадения
— А недавно, перед тем, как взойти луне, по небу летала большущая черная птица, подлетит ко звезде и склюнет ее, подлетит к другой и ее склюет.
Я не спал, на подоконнике сидел, потом страшно стало, лег на постелю, окутался с головой, и
так, знаешь, было жалко звезд, вот,
думаю, завтра уж небо-то пустое будет…
— Они
так говорят, как будто сильный дождь,
я иду под зонтиком и не слышу, о чем
думаю.
— Несколько странно, что Дронов и этот растрепанный, полуумный Макаров — твои приятели. Ты
так не похож на них. Ты должен знать, что
я верю в твою разумность и не боюсь за тебя.
Я думаю, что тебя влечет к ним их кажущаяся талантливость. Но
я убеждена, что эта талантливость — только бойкость и ловкость.
— Нужно забыть о себе. Этого хотят многие,
я думаю. Не
такие, конечно, как Яков Акимович. Он…
я не знаю, как это сказать… он бросил себя в жертву идее сразу и навсегда…
— Море вовсе не
такое, как
я думала, — говорила она матери. — Это просто большая, жидкая скука. Горы — каменная скука, ограниченная небом. Ночами воображаешь, что горы ползут на дома и хотят столкнуть их в воду, а море уже готово схватить дома…
«Если б мать не подкупила эту девку, Маргарита оттолкнула бы
меня, —
подумал он, сжав пальцы
так, что они хрустнули. — Редкая мать…»
— Знаю.
Я так и
думала, что скажешь отцу.
Я, может быть, для того и просила тебя не говорить, чтоб испытать: скажешь ли? Но
я вчера сама сказала ему. Ты — опоздал.
— Неужели ты серьезно
думаешь, что
я… что мы с Макаровым в
таких отношениях? И не понимаешь, что
я не хочу этого… что из-за этого он и стрелял в себя? Не понимаешь?
«Напрасно
я уступил настояниям матери и Варавки, напрасно поехал в этот задыхающийся город, —
подумал Клим с раздражением на себя. — Может быть, в советах матери скрыто желание не допускать
меня жить в одном городе с Лидией? Если
так — это глупо; они отдали Лидию в руки Макарова».
— Нет! — почти резко ответил Макаров. —
Я не верю тебе, — протестующим тоном продолжал он, глядя из-под нахмуренных бровей. — Ты не можешь
думать так. По-моему, пессимизм — это тот же цинизм.
— Ну, а — Дмитрий? — спрашивала она. — Рабочий вопрос изучает? О, боже! Впрочем,
я так и
думала, что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей Степанович убежден, что этот вопрос раздувается искусственно. Есть люди, которым кажется, что это Германия, опасаясь роста нашей промышленности, ввозит к нам рабочий социализм. Что говорит Дмитрий об отце? За эти восемь месяцев — нет, больше! — Иван Акимович не писал
мне…
—
Я его мало знаю. И не люблю. Когда
меня выгнали из гимназии,
я думал, что это по милости Дронова, он донес на
меня. Даже спросил недавно: «Ты донес?» — «Нет», — говорит. — «Ну, ладно. Не ты,
так — не ты.
Я спрашивал из любопытства».
— А
я — не понимаю, — продолжала она с новой, острой усмешкой. — Ни о себе, ни о людях — не понимаю.
Я не умею
думать…
мне кажется. Или
я думаю только о своих же думах. В Москве
меня познакомили с одним сектантом, простенький
такой, мордочка собаки. Он качался и бормотал...
— Смешно спросил? Ну — ничего!
Мне, разумеется, ее не нужно, а — любопытно
мне: как она жить будет? С
такой красотой — трудно. И, потом,
я все
думаю, что у нас какая-нибудь Лола Монтес должна явиться при новом царе.
— У нас есть варварская жадность к мысли, особенно — блестящей, это напоминает жадность дикарей к стеклянным бусам, — говорил Туробоев, не взглянув на Лютова, рассматривая пальцы правой руки своей. —
Я думаю, что только этим можно объяснить
такие курьезы, как вольтерианцев-крепостников, дарвинистов — поповых детей, идеалистов из купечества первой гильдии и марксистов этого же сословия.
«
Я бы не посмел
так, как этот франт», — завистливо
подумал Самгин и вызывающим тоном спросил Туробоева...
— Вчера, на ярмарке, Лютов читал мужикам стихи Некрасова, он удивительно читает, не
так красиво, как Алина, но — замечательно! Слушали его очень серьезно, но потом лысенький старичок спросил: «А плясать — умеешь?
Я, говорит,
думал, что вы комедианты из театров». Макаров сказал: «Нет, мы просто — люди». — «Как же это
так — просто? Просто людей — не бывает».
—
Я, конечно, не
думаю, что мои предки напутали в истории страны
так много и были
так глупо преступны, как это изображают некоторые… фабриканты правды из числа радикальных публицистов.
— О, боже мой, можешь представить: Марья Романовна, — ты ее помнишь? — тоже была арестована, долго сидела и теперь выслана куда-то под гласный надзор полиции! Ты —
подумай: ведь она старше
меня на шесть лет и все еще… Право же,
мне кажется, что в этой борьбе с правительством у
таких людей, как Мария, главную роль играет их желание отомстить за испорченную жизнь…
— А
я думаю — занимаетесь, вы
такой скрытный.
— Ты — умный, но — чего-то не понимаешь. Непонимающие нравятся
мне больше понимающих, но ты… У тебя это не
так. Ты хорошо критикуешь, но это стало твоим ремеслом. С тобою — скучно.
Я думаю, что и тебе тоже скоро станет скучно.
—
Я все ошибаюсь. Вот и ты не
такой, как
я привыкла
думать…
— Зачем говорю? — переспросила она после паузы. — В одной оперетке поют: «Любовь? Что
такое — любовь?»
Я думаю об этом с тринадцати лет, с того дня, когда впервые почувствовала себя женщиной. Это было очень оскорбительно.
Я не умею
думать ни о чем, кроме этого.
— Интересно
мне знать, Самгин, о чем вы
думаете, когда у вас делается
такое щучье лицо?
— Вдруг — идете вы с
таким вот щучьим лицом, как сейчас. «Эх,
думаю, пожалуй, не то говорю
я Анюте, а вот этот — знает, что надо сказать». Что бы вы, Самгин, сказали
такой девице, а?
— Конечно,
я сам должен был спросить. Но у нее
такой вид…
я думал — романтика.
— Оторвана? — повторил Иноков, сел на стул и, сунув шляпу в колени себе, провел ладонью по лицу. — Ну вот,
я так и
думал, что тут случилась какая-то ерунда. Иначе, конечно, вы не стали бы читать. Стихи у вас?
«Этот вышел из игры. И, вероятно, надолго. А — Маракуевы, Поярковы — что они могут сделать против
таких вот? —
думал он, наблюдая людей в ресторане. —
Мне следует развлечься», — решил он и через несколько минут вышел на притихшую улицу.
«Ребячливо
думаю я, — предостерег он сам себя. — Книжно», — поправился он и затем
подумал, что, прожив уже двадцать пять лет, он никогда не испытывал нужды решить вопрос: есть бог или — нет? И бабушка и поп в гимназии, изображая бога законодателем морали, низвели его на степень скучного подобия самих себя. А бог должен быть или непонятен и страшен, или
так прекрасен, чтоб можно было внеразумно восхищаться им.
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и — прав, когда он говорит о «не тяжелом, но губительном господстве женщины».
Я думаю, у нас он первый
так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
—
Так вот — провел недель пять на лоне природы. «Лес да поляны, безлюдье кругом» и
так далее. Вышел на поляну, на пожог, а из ельника лезет Туробоев. Ружье под мышкой, как и у
меня. Спрашивает: «Кажется, знакомы?» — «Ух, говорю, еще как знакомы!» Хотелось всадить в морду ему заряд дроби. Но — запнулся за какое-то но. Культурный человек все-таки, и знаю, что существует «Уложение о наказаниях уголовных». И знал, что с Алиной у него — не вышло. Ну,
думаю, черт с тобой!
— Вообразить не могла, что среди вашего брата есть
такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила
я. Он
так удивился, что
я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же
я муж, семьянин?» И
я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с твоими данными?» И это верно,
думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
— Среди своих друзей, — продолжала она неторопливыми словами, — он поставил
меня так, что один из них, нефтяник, богач, предложил
мне ехать с ним в Париж.
Я тогда еще дурой ходила и не сразу обиделась на него, но потом жалуюсь Игорю. Пожал плечами. «Ну, что ж, — говорит. — Хам. Они тут все хамье». И — утешил: «В Париж, говорит, ты со
мной поедешь, когда
я остаток земли продам».
Я еще поплакала. А потом — глаза стало жалко. Нет,
думаю, лучше уж пускай другие плачут!
«
Я думаю, что ни с кем, кроме тебя,
я не могла бы говорить
так, как с тобой.
— Нет, — сказала она. — Это — неприятно и нужно кончить сразу, чтоб не мешало.
Я скажу коротко: есть духовно завещание —
так? Вы можете читать его и увидеть: дом и все это, — она широко развела руками, — и еще много, это —
мне, потому что есть дети, две мальчики. Немного Димитри, и вам ничего нет. Это — несправедливо,
так я думаю. Нужно сделать справедливо, когда приедет брат.
— Он был добрый. Знал — все, только не умеет знать себя. Он сидел здесь и там, — женщина указала рукою в углы комнаты, — но его никогда не было дома. Это есть
такие люди, они никогда не умеют быть дома, это есть — русские,
так я думаю. Вы — понимаете?
Птичий двор в головах, —
так я думаю.
«Она ласкается об
меня», —
подумал он и с тех минут
так и определял ее ласки.
«Она
меня серьезно любит, это — ясно.
Я был несправедлив к ней. Но — мог ли
я думать, что она способна на
такой риск? Несомненно, что существует чувство… праздничное. Тогда, на даче, стоя пред Лидией на коленях,
я не ошибался, ничего не выдумал. И Лидия вовсе не опустошила
меня, не исчерпала».
«
Я стал слишком мягок с нею, и вот она уже небрежна со
мною. Необходимо быть строже. Необходимо овладеть ею с
такою полнотой, чтоб всегда и в любую минуту настраивать ее созвучно моим желаниям. Надо научиться понимать все, что она
думает и чувствует, не расспрашивая ее. Мужчина должен поглощать женщину
так, чтоб все тайные думы и ощущения ее полностью передавались ему».
—
Я не умею сказать.
Я думаю, что
так… как будто
я рожаю тебя каждый раз.
Я, право, не знаю, как это. Но тут есть
такие минуты… не физиологические.
— Очень глупо, а — понятно! Митрофанов пьяный — плачет,
я — пою, — оправдывался он, крепко и стыдливо закрыв глаза, чтоб удержать слезы. Не открывая глаз, он пощупал спинку стула и осторожно, стараясь не шуметь, сел. Теперь ему не хотелось, чтоб вышла Варвара, он даже боялся этого, потому что слезы все-таки текли из-под ресниц. И, торопливо стирая их платком, Клим Самгин
подумал...
— Почему же не сказать? — спросил Туробоев, приподняв брови, кривая улыбочка его исчезла, а лицо потемнело: — Нет,
я всегда разрешаю себе говорить
так, как
думаю.
«Разумеется,
я вовсе не желаю победы
таким быкам», —
подумал он и решил вычеркнуть из своей памяти эту неприятную встречу, как пытался вычеркивать многое, чему не находил удобного места в хранилище своих впечатлений.
—
Я с эдаким — не могу, — виновато сказал Кумов, привстав на ноги, затем сел,
подумал и, улыбаясь, снова встал: —
Я — не умею с
такими. Это, знаете,
такие люди… очень смешные. Они — мстители, им хочется отомстить…
—
Я с этой,
так сказать, армией два часа шел, в самой гуще,
я слышал, как они говорят. Вы
думаете, действительно к царю шли, мириться?
— Странно? — переспросила она, заглянув на часы, ее подарок, стоявшие на столе Клима. — Ты хорошо сделаешь, если дашь себе труд
подумать над этим.
Мне кажется, что мы живем… не
так, как могли бы!
Я иду разговаривать по поводу книгоиздательства.
Думаю, это — часа на два, на три.
— Положите на стол ко
мне, — сказал Самгин,
думая: «Не может быть! С
таким полуидиотом? Не может быть!»
—
Я тоже
так думаю, — сказала она и отошла прочь.
— Конечно, если это войдет в привычку — стрелять, ну, это — плохо, — говорил он, выкатив глаза. — Тут,
я думаю, все-таки сокрыта опасность, хотя вся жизнь основана на опасностях. Однако ежели молодые люди пылкого характера выламывают зубья из гребня — чем же мы причешемся? А нам, Варвара Кирилловна, причесаться надо, мы — народ растрепанный, лохматый. Ах, господи! Уж я-то знаю, до чего растрепан человек…