Неточные совпадения
— Видно, в наказание господь дал, — расчеши-ка
вот их, окаянные! Смолоду
я гривой этой хвасталась, на старости кляну! А
ты спи! Еще рано, — солнышко чуть только с ночи поднялось…
—
Вот, видишь,
я тебе гостинца принес!
—
Ты вот пароходом прибыл, пар
тебя вез, а
я в молодости сам, своей силой супротив [Супротив — против и напротив (устар. и простонар.).]
— А вы полноте-ка! Не видали вы настоящих-то плясуний. А
вот у нас в Балахне была девка одна, — уж и не помню чья, как звали, — так иные, глядя на ее пляску, даже плакали в радости! Глядишь, бывало, на нее, —
вот тебе и праздник, и боле ничего не надо! Завидовала
я ей, грешница!
— Нет, это всё без толку!
Тебе — не легче, а
мне — гляди-ка
вот! Больше
я не стану, ну
тебя!
— Эх, кабы голос
мне певучий, ух
ты, господи!
Вот ожег бы
я народ… Иди, брат, работать надо…
—
Вот я тресну
тебя по затылку,
ты и поймешь, кто есть блажен муж! — сердито фыркая, говорил дед, но
я чувствовал, что он сердится только по привычке, для порядка.
Вот Псалтырь кончим, начну
я с
тобой Евангелие читать.
— Верю? — крикнул дед, топнув ногой. — Нет, всякому зверю поверю, — собаке, ежу, — а
тебе погожу! Знаю:
ты его напоил,
ты научил! Ну-ко,
вот бей теперь! На выбор бей: его,
меня…
—
Ты ей, старой дуре, не верь! — строго учил он. — Она смолоду глупа, она безграмотна и безумна.
Я вот прикажу ей, чтобы не смела она говорить с
тобой про эти великие дела! Отвечай
мне: сколько есть чинов ангельских?
— Ну и
вот, сударь
ты мой, про что, бишь,
я вчера сказывала?
«Акулина, говорит, Ивановна,
вот те
я весь тут, со всей полной душой, а
вот — Варя; помоги
ты нам, бога ради, мы жениться хотим!» Тут
я обомлела, и язык у
меня отнялся.
Иду
я домой во слезах — вдруг встречу
мне этот человек, да и говорит, подлец: «
Я, говорит, добрый, судьбе мешать не стану, только
ты, Акулина Ивановна, дай
мне за это полсотни рублей!» А у
меня денег нет,
я их не любила, не копила,
вот я, сдуру, и скажи ему: «Нет у
меня денег и не дам!» — «
Ты, говорит, обещай!» — «Как это — обещать, а где
я их после-то возьму?» — «Ну, говорит, али трудно у богатого мужа украсть?»
Мне бы, дурехе, поговорить с ним, задержать его, а
я плюнула в рожу-то ему да и пошла себе!
Я говорю: «Дурак, кто работать не хочет, на чужой шее сидит,
ты бы
вот на Якова с Михайлой поглядел — не эти ли дураками-то живут?
Ну,
вот и пришли они, мать с отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба, гладкие, чистые; встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, — встал и говорит: «Не думай, бога ради, Василий Васильевич, что пришел
я к
тебе по приданое, нет, пришел
я отцу жены моей честь воздать».
И отдалось всё это ему чуть не гибелью: дядя-то Михайло весь в дедушку — обидчивый, злопамятный, и задумал он извести отца твоего.
Вот, шли они в начале зимы из гостей, четверо: Максим, дядья да дьячок один — его расстригли после, он извозчика до смерти забил. Шли с Ямской улицы и заманили Максима-то на Дюков пруд, будто покататься по льду, на ногах, как мальчишки катаются, заманили да и столкнули его в прорубь, —
я тебе рассказывала это…
— Да, да, — сказала она тихонько, — не нужно озорничать!
Вот скоро мы обвенчаемся, потом поедем в Москву, а потом воротимся, и
ты будешь жить со
мной. Евгений Васильевич очень добрый и умный,
тебе будет хорошо с ним.
Ты будешь учиться в гимназии, потом станешь студентом, —
вот таким же, как он теперь, а потом доктором. Чем хочешь, — ученый может быть чем хочет. Ну, иди, гуляй…
— Это она второй раз запивает, — когда Михайле выпало в солдаты идти — она тоже запила. И уговорила
меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию. Может, он в солдатах-то другим стал бы… Эх вы-и… А
я скоро помру. Значит — останешься
ты один, сам про себя — весь тут, своей жизни добытчик — понял? Ну,
вот. Учись быть самому себе работником, а другим — не поддавайся! Живи тихонько, спокойненько, а — упрямо! Слушай всех, а делай как
тебе лучше…
— Что-о папаша-а? — оглушительно закричал дед. — Что еще будет? Не говорил
я тебе: не ходи тридцать за двадцать?
Вот тебе, —
вот он — тонкий! Дворянка, а? Что, дочка?
— Как же это? Ведь это надобно учить! А может, что-нибудь знаешь, слыхал? Псалтырь знаешь? Это хорошо! И молитвы? Ну,
вот видишь! Да еще и жития? Стихами? Да
ты у
меня знающий…
— А
ты — полно! — успокаивала она
меня. — Ну, что такое? Стар старичок,
вот и дурит! Ему ведь восемь десятков, — отшагай-ка столько-то! Пускай дурит, кому горе? А
я себе да
тебе — заработаю кусок, не бойсь!
— Гляди,
ты гляди, чего он делает! — Но видя, что всё это не веселит
меня, он сказал серьезно: — Ну — буде, очнись-ка! Все умрем, даже птица умирает.
Вот что:
я те материну могилу дерном обложу — хошь?
Вот сейчас пойдем в поле, —
ты, Вяхирь,
я; Санька мой с нами; нарежем дерна и так устроим могилу — лучше нельзя!
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —