Неточные совпадения
—
Вот тебе, Евсей Митрич, новые жители под твою умную руку. Пожалуй, помоги
мне укрепиться около
тебя на хорошую жизнь.
— Про
меня — спроси исправника, он князю моему довольно обязан, и ему князем писано, чтоб чинить
мне помощь во всех делах. Худого — не услышишь,
вот те порука — святые иконы. Дочь твою
я знаю,
я тут, у
тебя в городе, всё знаю, четыре раза неприметно был, всё выспросил. Старший мой тоже здесь бывал и дочь твою видел — не беспокойся!
— Эх, Евсей Митрич, рано
ты отходишь, не сберёг себя.
Мне бы
ты вот как нужен, позарез!
— Про
тебя был слух, что
ты — умная,
вот я и молчала. Думала — сама догадаешься.
Мне что?
Мне — была бы правда сказана, люди не примут, господь зачтёт.
—
Вот оно к чему! — обиженно вскричал Артамонов. — Ну,
я, девицы, не во гнев вам, свою-то сторону всё-таки похвалю: у нас обычаи помягче, народ поприветливее. У нас даже поговорка сложена: «Свапа да Усожа — в Сейм текут; слава
тебе, боже, — не в Оку!»
—
Вот — одна
ты спишь, без
меня…
—
Я вот одного до смерти боюсь — понести от
тебя…
— Будут. Трёх царей да царицу пережил — нате-ко! У скольких хозяев жил, все примёрли, а
я — жив! Вёрсты полотен наткал.
Ты, Илья Васильев, настоящий,
тебе долго жить.
Ты — хозяин,
ты дело любишь, и оно
тебя. Людей не обижаешь.
Ты — нашего дерева сук, — катай!
Тебе удача — законная жена, а не любовница: побаловала да и нет её! Катай во всю силу. Будь здоров, брат,
вот что! Будь здоров, говорю…
—
Вот, гляди, как Алексей любит свою… И его любить легко — он весёлый, одевается барином, а
ты — что? Ходишь, ни с кем не ласков, никогда не посмеёшься. С Алексеем
я бы душа в душу жила, а
я с ним слова сказать не смела никогда,
ты ко
мне сторожем горбуна твоего приставил, нарочно, хитреца противного…
—
Я тебя — не больно. Надо учить.
Меня отец бил ой-ёй как! И мать. Конюх, приказчик. Лакей-немец. Ещё когда свой бьёт — не так обидно, а
вот чужой — это горестно. Родная рука — легка!
— Что ж
ты дома, дитя? Гулянье, а
ты — дома? Учиться поедешь? Это хорошо. «Неучёный — что нерожёный»,
вот как говорят. Ну,
мне без
тебя скушно будет, дитя.
«
Вот что
я сделал из страха за
тебя».
— Да что
ты меня учишь? Не знаю
я, что ли, как надо говорить?
Я — не слепая,
я вижу, как подхалим этот ко всем, даже к Тихону, ластится:
вот я и говорю: ласков, как жидёнок, а ласковые — опасные. Знала
я такого, ласкового…
— От
меня тебе — часы, на! От жены — сукно на поддёвку. И
вот ещё — деньги.
— Дерзко
ты говоришь со
мной; мальчишка
я, что ли?
Ты бы
вот о чём подумала:
вот,
я говорю с
тобой, и душа моя открыта, а больше
мне не с кем говорить эдак-то. С Натальей — не разговоришься.
Мне её иной раз бить хочется. А
ты… Эх вы, бабы!..
—
Я — понимаю,
тебе в Москве жить хочется; там веселее,
вот и Алексей…
—
Ты что-то часто говоришь об этом: портятся люди, портятся. Но ведь это дело не наше; это дело попов, учителей, ну — кого там? Лекарей разных, начальства. Это им наблюдать, чтобы народ не портился, это — их товар, а мы с
тобой — покупатели. Всё, брат, понемножку портится.
Ты вот стареешь, и
я тоже. Однако ведь
ты не скажешь девке: не живи, девка, старухой будешь!
Настоятель внушает
мне: «
Ты, говорит, укрепи его простотой твоей,
ты, говорит, скажи ему
вот что и
вот как».
Настоятель после ругал
меня: «Что
ты, говорит, какую кощунственную бессмыслицу сболтнул?» Да,
вот как…
— Нет, напрасно! У него разум — строгий.
Я вначале даже боялся говорить с ним, — и хочется, а — боюсь! А когда отец помер — Тихон очень подвинул
меня к себе.
Ты ведь не так любил отца, как
я.
Тебя и Алексея не обидела эта несправедливая смерть, а Тихона обидела.
Я ведь тогда не на монахиню рассердился за глупость её, а на бога, и Тихон сразу приметил это. «
Вот, говорит, комар живёт, а человек…»
— Всего сразу не скажешь. Да,
я бы, может, всю жизнь молчал, но — богомольцы мешают. Совесть тревожат. И — опасно, вдруг выскользнет Тихоново в моих-то речах? Нет, он человек умный, хоть, может,
я и не люблю его. Он и про
тебя думает:
вот, говорит, трудился человек для детей, а дети ему чужие…
—
Ты,
вот этот! Жену ругал, Тихона,
меня, мальчишку какого-то вспомнил, плакал. Кричал: Авраам, Исаак, баран! Что это значит?
Хорошо ещё, что был при скандале этом Локтев, приятель мой, и догадался свалить
тебя с ног коньяком, а
меня вот телеграммой вызвал.
— Смотри, опять напьёшься.
Вот у
меня Мирон учится на инженера — сделай милость! За границу хочет ехать — пожалуйста! Всё это — в дом, а не из дома.
Ты — пойми, наше сословие — главная сила…
—
Ты не гляди, кто каков, плох, хорош, это непрочно стоит, вчера было хорошо, а сегодня — плохо.
Я, Пётр Ильич, всё видел, и плохое и хорошее, ох, много
я видел! Бывало — вижу:
вот оно, хорошее! А его и нет.
Я —
вот он
я, а его нету, его, как пыль ветром, снесло. А
я —
вот! Так ведь
я — что? Муха между людей,
меня и не видно. А —
ты…
—
Вот что:
я, конечно, понимаю,
ты всю жизнь со
мной прожил, это — так! Ну, однако
ты стар,
тебе уж трудно…
—
Ты воображаешь, что легко жить тайной любовницей? Сладкопевцева говорит, что любовница, как резиновые галоши, — нужна, когда грязно,
вот! У неё роман с вашим доктором, и они это не скрывают, а
ты меня прячешь, точно болячку, стыдишься, как будто
я кривая или горбатая, а
я — вовсе не урод…
— Дурак, а правду понял раньше всех.
Вот оно как повернулось.
Я говорил: всем каторга! И — пришло. Смахнули, как пыль тряпицей. Как стружку смели. Так-то, Пётр Ильич. Да. Чёрт строгал, а
ты — помогал. А — к чему всё? Грешили, грешили, — счёта нет грехам!
Я всё смотрел: диво! Когда конец?
Вот наступил на вас конец. Отлилось вам свинцом всё это… Потеряла кибитка колесо…
— Ну,
вот — опрокинули вас, свалили, остался
ты беззащитный, а
я, как был, в стороне…
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —