Васса. А ты не сердись, не обижайся, ты — понимай.
Вот я тебе расскажу: когда у нас в затоне забастовка была и пришли солдаты, так слесарь Везломцев и сказал подпоручику: «Вы, говорит, ваше благородие, сорок целковых получаете, а я зарабатываю семьдесят пять, могу догнать и до ста. Так как вы, говорит, служите богатым, а я богаче вас, так кричать на меня, богатого, вам будто не следует».
Неточные совпадения
Железнов.
Тебя убить следовало,
вот что! Убить, жестокое сердце твое вырвать, собакам бросить. Замотала
ты меня, запутала.
Ты…
Людмила. Это
ты шутишь!
Я ведь знаю, что такое распутный!
Вот — дядя Прохор.
Прохор(следит за ней).
Ты говоришь, зря деньги трачу, а
я вот за этот амбарный замок семь целковых дал, так
мне за него уже двадцать пять дают. Соберу тысячу замков — продам в музей… тысяч за двадцать.
Прохор. Верно.
Мне сейчас
вот Лизавета сказала — порошок
ты ему…
Васса.
Вот,
вот. Именно — так.
Ты попробуй, Натка, испытай. Выходи замуж за Онегина и поживи. Он будет подпоручиком в пехоте,
ты — полковой дамой, есть такие. Приданого
я тебе не дам, и жить будете вы на сорок целковых в месяц. На эти деньги: одеться, обуться, попить, поесть и гостей принять да покормить. Детей заведете на эти же деньги, да…
Васса. Опять звериное. А
я тебе скажу: люди-то хуже зверей! Ху-же!
Я это знаю! Люди такие живут, что против их — неистовства хочется… Дома ихние разрушать, жечь все, догола раздеть всех, голодом морить, вымораживать, как тараканов…
Вот как!
Васса. А вдруг — жалею? А? Эх
ты… Когда муженек мой все пароходы, пристани, дома, все хозяйство — в одну ночь проиграл в карты, —
я обрадовалась! Да, верь не верь, — обрадовалась. Он, поставив на карту последний перстень, — воротил весь проигрыш, да еще с лишком… А потом,
ты знаешь, начал он безобразно кутить, и
вот я полтора десятка лет везу этот воз, огромное хозяйство наше, детей ради, — везу. Какую силу истратила
я! А дети… вся моя надежда, и оправдание мое — внук.
Васса. Премудро. Но едва ли верно!
Я тебе скажу, чего
я хотела,
вот при дочерях скажу. Хотела, чтоб губернатор за
мной урыльники выносил, чтобы поп служил молебны не угодникам святым, а
вот мне, черной грешнице, злой моей душе.
Прохор.
Вот что, — давайте-ка пошлем к чертовой матери все это: семейность, прошлое и — все вообще. Сочиним маленький кавардак, покуда хозяйки нет!
Я тебе, Рахиль, плясуна покажу, эх
ты! Ахнешь! Ну-ка, Люда, зови Пятеркина…
Чего не понимаю
я в
тебе — так это
вот чего: как это выходит, что смелый твой умишко и слеп и хром, когда
ты о жизни говоришь?
Васса.
Ты пойми —
мне, Вассе Храповой, дела нет до класса этого. Издыхает, говоришь?
Меня это не касается,
я — здорова. Мое дело — в моих руках. И никто
мне помешать не может, и застращать
меня ничем нельзя. На мой век всего хватит, и внуку очень много
я накоплю.
Вот и весь мой разговор, вся премудрость. А Колю
я тебе не отдам. Давай — кончим! Ужинать пора. Устала
я.
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. — Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал!
Вот я тебя! Вот постой, постой! — говорил он, нежа и лаская ребенка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —