Неточные совпадения
— Дурак! Это
ты от зависти
говоришь,
что не нравится! Думаешь, у
тебя в саду, на Канатной улице, лучше было сделано?
—
Ты сам ничего не знаешь, — заговорила она торопливо, со слезами в голосе, и милые глаза ее красиво разгорелись. — Лавочница — распутная, а я — такая,
что ли? Я еще маленькая, меня нельзя трогать и щипать, и все…
ты бы вот прочитал роман «Камчадалка», часть вторая, да и
говорил бы!
— Видал? — улыбаясь, спросила бабушка. — А я вначале опозналась, думала — собака, гляжу — ан клыки-то волчьи, да и шея тоже! Испугалась даже: ну,
говорю, коли
ты волк, так иди прочь! Хорошо,
что летом волки смиренны…
— Что-о?
Ты с кем
говоришь?
— Да разве можно при нем так
говорить, дурак
ты длинноволосый!
Что же я для него, после этих слов? Я женщина беременная.
—
Что это
ты говоришь? — подозрительно спрашивала его жена.
—
Ты с ума сошел!
Что ты ему
говоришь?
— А мне сказали,
что ты болен, отвезен в больницу, — видишь, как неверно
говорят?
— Чудак
ты, —
говорит он, —
чего же
тебе сказать? Я все видел. Спроси: монастыри видел? Видел. А трактиры? Тоже видел. Видел господскую жизнь и мужицкую. Жил сыто, жил и голодно…
— Ч-чудак! Камень,
говорит, а? А
ты и камень сумей пожалеть, камень тоже своему месту служит, камнем улицы мостят. Всякий материал жалеть надо, зря ничего не лежит.
Что есть песок? А и на нем растут былинки…
— Видишь — никто не знает, ни старый, ни малый! Я
тебе говорю: и богатство само по себе — ни к
чему! Все требует какого-нибудь приложения…
— Кто
ты есть? —
говорил он, играя пальцами, приподняв брови. — Не больше как мальчишка, сирота, тринадцати годов от роду, а я — старше
тебя вчетверо почти и хвалю
тебя, одобряю за то,
что ты ко всему стоишь не боком, а лицом! Так и стой всегда, это хорошо!
— Думаешь — это я по своей воле и охоте навалился на
тебя? Я — не дурак, я ведь знал,
что ты меня побьешь, я человек слабый, пьющий. Это мне хозяин велел: «Дай,
говорит, ему выволочку да постарайся, чтобы он у себя в лавке побольше напортил во время драки, все-таки — убыток им!» А сам я — не стал бы, вон
ты как мне рожу-то изукрасил…
Только
ты не
говори им,
что мы виделись, а просто приходи в воскресенье на Фоминой и — шабаш!
— Да
ты что это
говоришь? — возмущалась супруга.
— Всю работу вовеки не сделаешь, — спокойно
говорил он. О книгах отзывался пренебрежительно: — Напечатать все можно, я
тебе что хошь выдумаю, это — пустяки…
— А
что тебе мои просьбы и советы? Если дочь родная не послушала. Я кричу ей: «Не можешь
ты родную мать свою бросить,
что ты?» А она: «Удавлюсь»,
говорит. В Казань уехала, учиться в акушерки хочет. Ну, хорошо… Хорошо… А как же я? А я — вот так… К
чему мне прижаться?.. А — к прохожему…
— Ну, конешно, хорошо! Хоша
ты не столь поешь, сколько рассказываешь, однако — мастер,
что и
говорить! Иного — никто не скажет…
— Вообще, брат, люди — сволочь! Вот
ты там с мужиками
говоришь, то да се… я понимаю, очень много неправильного, подлого — верно, брат… Воры всё! А
ты думаешь, твоя речь доходит? Ни перчинки! Да. Они — Петр, Осип — жулье! Они мне всё
говорят — и как
ты про меня выражаешься, и всё…
Что, брат?
— Ну да! А
ты —
что думал? Он больше всех
говорит, болтун. Он, брат, хитрая штука… Нет, Пешко́в, слова не доходят. Правда? А на кой черт она? Это все равно как снег осенью — упал на грязь и растаял. Грязи стало больше.
Ты — лучше молчи…
— Да на кого ты? Я с тобой согласен, — говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить зa двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. — На кого ты? Хотя многое и неправда,
что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву и…
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да —
что ты говоришь, подумай! Я буду говорить с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот
ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— „
Что ж
ты врешь?“ —
говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца.