Неточные совпадения
Но эта первая буря мало подействовала на
меня: не бывши никогда в море,
я думал, что это
так должно быть, что иначе не бывает, то есть что корабль всегда раскачивается на обе стороны, палуба вырывается из-под ног и море как будто опрокидывается на голову.
Вот видны и люди, которые, стоя в них, вопят
так, что,
я думаю, в Голландии слышно.
«Ну, нечего делать: le devoir avant tout, — сказал
я, —
я не
думал, что это
так строго».
Лондон по преимуществу город поучительный, то есть нигде,
я думаю, нет
такого множества средств приобресть дешево и незаметно всяких знаний.
Может быть, это один попался удачный,
думал я, и взял другой: и другой
такой же, и — третий: все как один.
Так и тут, задумчиво расхаживая по юту,
я вдруг увидел какое-то необыкновенное движение между матросами: это не редкость на судне;
я и
думал сначала, что они тянут какой-нибудь брас.
Я думал прихлопнуть ночных забияк и не раз издали, тихонько целился ладонью в темноте: бац — больно — только не комару, и вслед за пощечиной раздавалось опять звонкое пение: комар юлил около другого уха и пел
так тихо и насмешливо.
Я думал, что он хочет показать нам весь Паарль, а оказалось, что ему хотелось только посмотреть, ходит ли еще на лугу лошадь, которая его
так озадачила в первый проезд.
«Что ж она скажет
мне? —
думал я, — что забыла, что жаль деньги тратить; живет и
так».
Я надеялся на эти тропики как на каменную гору:
я думал, что настанет, как в Атлантическом океане, умеренный жар, ровный и постоянный ветер; что мы войдем в безмятежное царство вечного лета, голубого неба, с фантастическим узором облаков, и синего моря. Но ничего похожего на это не было: ветер, качка,
так что полупортики у нас постоянно были закрыты.
Я заглянул за борт: там целая флотилия лодок, нагруженных всякой всячиной, всего более фруктами. Ананасы лежали грудами, как у нас репа и картофель, — и какие!
Я не
думал, чтоб они достигали
такой величины и красоты. Сейчас разрезал один и начал есть: сок тек по рукам, по тарелке, капал на пол. Хотел писать письмо к вам, но
меня тянуло на палубу.
Я покупал то раковину, то другую безделку, а более вглядывался в эти новые для
меня лица. Что за живописный народ индийцы и что за неживописный — китайцы!
Европейцы ходят… как вы
думаете, в чем? В полотняных шлемах! Эти шлемы совершенно похожи на шлем Дон Кихота. Отчего же не видать соломенных шляп? чего бы, кажется, лучше: Манила
так близка, а там превосходная солома. Но потом
я опытом убедился, что солома слишком жидкая защита от здешнего солнца. Шлемы эти делаются двойные с пустотой внутри и маленьким отверстием для воздуха. Другие, особенно шкипера, носят соломенные шляпы, но обвивают поля и тулью ее белой материей, в виде чалмы.
Так и есть, как
я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть: инсургенты не пускают. Они дрались с войсками — наши видели. Надо ехать, разве потому только, что совестно быть в полутораста верстах от китайского берега и не побывать на нем. О войне с Турцией тоже не решено, вместе с этим не решено, останемся ли мы здесь еще месяц, как прежде хотели, или сейчас пойдем в Японию, несмотря на то, что у нас нет сухарей.
Я недолго ждал своих; как
я думал,
так и вышло: их не пустили, и мы отправились другой дорогой домой, опять мимо полей и огородов.
«Ну, это значит быть без обеда», —
думал я, поглядывая на две гладкие, белые, совсем тупые спицы, которыми нельзя взять ни твердого, ни мягкого кушанья. Как же и чем есть? На соседа моего Унковского, видно, нашло
такое же раздумье, а может быть, заговорил и голод, только он взял обе палочки и грустно разглядывал их. Полномочные рассмеялись и наконец решили приняться за обед. В это время вошли опять слуги, и каждый нес на подносе серебряную ложку и вилку для нас.
Однако ж
я подумал, что уж если обедать по-японски,
так надо вполне обедать, и потому попробовал и горячей воды: все
так же нехорошо, как если б
я попробовал ее и за русским столом.
«Ужели
такое большое письмо?» —
думал я, глядя с любопытством на ящик.
«Какое наслаждение, после долгого странствования по морю, лечь спать на берегу в постель, которая не качается, где со столика ничего не упадет, где над вашей головой не загремит ни бизань-шкот, ни грота-брас, где ничто не шелохнется!..» —
думал я… и вдруг вспомнил, что здесь землетрясения — обыкновенное, ежегодное явление. Избави Боже от
такой качки!
«Дай-ко
я попробую здесь, —
подумал я, — что за нужда, что ванны нет: тем лучше, пол каменный!» И точно
так же стал под дождь.
«Что ж это
такое будет?» —
думал я, отыскивая с беспокойством, нет ли какой пружины остановить это наводнение.
«Или они под паром, эти поля, —
думал я, глядя на пустые, большие пространства, — здешняя почва
так же ли нуждается в отдыхе, как и наши северные нивы, или это нерадение, лень?» Некого было спросить; с нами ехал К. И. Лосев, хороший агроном и практический хозяин, много лет заведывавший большим имением в России, но знания его останавливались на пшенице, клевере и далее не шли.
С англичанкой кое-как разговор вязался, но с испанками — плохо. Девица была недурна собой, очень любезна; она играла на фортепиано плохо, а англичанка пела нехорошо.
Я сказал девице что-то о погоде, наполовину по-французски, наполовину по-английски, в надежде, что она что-нибудь поймет если не на одном,
так на другом языке, а она
мне ответила, кажется, о музыке, вполовину по-испански, вполовину… по-тагальски,
я думаю.
А
я вез их по той причине, что в Москве видел, в лавке за этакие орехи просили по пяти целковых за штуку,
так думал, сбуду их туда».
У юрты встретил
меня старик лет шестидесяти пяти в мундире станционного смотрителя со шпагой.
Я думал, что он тут живет, но не понимал, отчего он встречает
меня так торжественно, в шпаге, руку под козырек, и глаз с
меня не сводит. «Вы смотритель?» — кланяясь, спросил
я его. «Точно
так, из дворян», — отвечал он.
Я еще поклонился.
Так вот отчего он при шпаге! Оставалось узнать, зачем он встречает
меня с
таким почетом: не принимает ли за кого-нибудь из своих начальников?
Да
мне кажется, если б
я очутился в
таком уголке, где не заметил бы ни малейшей вражды, никаких сплетней, а видел бы только любовь да дружбу, невозмутимый мир, всеобщее друг к другу доверие и воздержание,
я бы перепугался, куда это
я заехал: все
думал бы, что это недаром, что тут что-нибудь да есть другое…
Ну,
так вот
я в дороге. Как же, спросите вы, после тропиков показались
мне морозы? А ничего. Сижу в своей открытой повозке, как в комнате; а прежде боялся,
думал, что в 30˚ не проедешь тридцати верст; теперь узнал, что проедешь лучше при 30˚ и скорее, потому что ямщики мчат что есть мочи; у них зябнут руки и ноги, зяб бы и нос, но они надевают на шею боа.
Но что за суматоха поднялась на фрегате — «из-за
таких пустяков!» —
думал я.
«И опять-таки мы все воротились бы домой! —
думал я, дополняя свою грезу: берег близко, рукой подать; не утонули бы мы, а
я еще немного и плавать умею». Опять неопытность! Уметь плавать в тихой воде, в речках, да еще в купальнях, и плавать по морским, расходившимся волнам — это неизмеримая, как
я убедился после, разница. В последнем случае редкий матрос, привычный пловец, выплывает.
По своему береговому, не совсем еще в морском деле окрепшему понятию,
я все
думал, что стоять на месте все-таки лучше, нежели ходить по морю.
В последние недели плавания все средства истощились: по три раза в день пили чай и ели по горсти пшена — и только. Достали было однажды кусок сушеного оленьего мяса, но несвежего, с червями. Сначала поусумнились есть, но потом
подумали хорошенько, вычистили его, вымыли и… «стали кушать», «для примера, между прочим, матросам», — прибавил К. Н. Посьет, рассказывавший
мне об этом странствии. «Полно,
так ли, —
думал я, слушая, — для примера ли; не по пословице ли: голод не тетка?»