— Что ваша совесть говорит вам? — начала пилить Бережкова, — как вы оправдали мое доверие? А еще говорите, что любите меня и что я люблю вас — как сына! А разве добрые дети так поступают?
Я считала вас скромным, послушным, думала, что вы сбивать с толку бедную девочку не станете, пустяков ей не будете болтать…
— Положим, самолюбию, оставим спор о том, что такое самолюбие и что — так называемое — сердце. Но ты должна сказать, зачем я тебе? Это мое право — спросить, и твой долг — отвечать прямо и откровенно, если не хочешь, чтоб
я счел тебя фальшивой, злой…
Неточные совпадения
— А спроси его, — сказал Райский, — зачем он тут стоит и кого так пристально высматривает и выжидает? Генерала! А нас с тобой не видит, так что любой прохожий может вытащить у нас платок из кармана. Ужели ты
считал делом твои бумаги? Не будем распространяться об этом, а скажу тебе, что
я, право, больше делаю, когда мажу свои картины, бренчу на рояле и даже когда поклоняюсь красоте…
— Тетушка десять раз
сочтет и спрячет к себе, — сказала она, — а
я, как институтка, выпрашиваю свою долю, и она выдает
мне, вы знаете, с какими наставлениями.
Но
я по крайней мере не
считаю себя вправе отговариваться неведением жизни — знаю кое-что, говорю об этом, вот хоть бы и теперь, иногда пишу, спорю — и все же делаю.
—
Я тут тружусь, сижу иногда за полночь, пишу,
считаю каждую копейку: а он рвал! То-то ты ни слова
мне о деньгах, никакого приказа, распоряжения, ничего! Что же ты думал об имении?
«Ах, Боже мой! Он
сочтет меня дурочкой… Что бы сказать
мне ему такое… самое умное? Господи, помоги!» — молилась она про себя.
— Вино, женщины, карты! — повторил Райский озлобленно, — когда перестанут
считать женщину каким-то наркотическим снадобьем и ставить рядом с вином и картами! Почему вы думаете, что
я влюбчив? — спросил он, помолчав.
— И
я тоже. Так вы
считаете преступным, что
я беру эти яблоки…
Я не утешусь никогда, буду вас
считать виновником несчастья всей моей жизни… и его жизни!
— Нет, не камнем! — горячо возразила она. — Любовь налагает долг, буду твердить
я, как жизнь налагает и другие долги: без них жизни нет. Вы стали бы сидеть с дряхлой, слепой матерью, водить ее, кормить — за что? Ведь это невесело — но честный человек
считает это долгом, и даже любит его!
— Нет, ты строг к себе. Другой
счел бы себя вправе, после всех этих глупых шуток над тобой… Ты их знаешь, эти записки… Пусть с доброй целью — отрезвить тебя, пошутить — в ответ на твои шутки. — Все же — злость, смех! А ты и не шутил… Стало быть, мы, без нужды, были только злы и ничего не поняли… Глупо! глупо! Тебе было больнее, нежели
мне вчера…
— Что ты делаешь? зачем говоришь
мне это!.. Молчи! Возьми назад свои слова!
Я не слыхала,
я их забуду,
сочту своим бредом… не казни себя для
меня!
— Иван Иванович! — сказала она с упреком, — за кого вы нас
считаете с Верой? Чтобы заставить молчать злые языки, заглушить не сплетню, а горькую правду, — для этого воспользоваться вашей прежней слабостью к ней и великодушием? И потом, чтоб всю жизнь — ни вам, ни ей не было покоя!
Я не ожидала этого от вас!..
— Будет вашей женой, Иван Иванович, — сказала Татьяна Марковна, бледная от волнения, — если… то забудется, отойдет… (Он сделал нетерпеливый, отчаянный жест…) если этот обрыв вы не
считаете бездной…
Я поняла теперь только, как вы ее любите…
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если
я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
Неточные совпадения
— Позвольте еще спросить: ведь эти души,
я полагаю, вы
считаете со дня подачи последней ревизии?
— Нет, брат,
я все ходы
считал и всё помню; ты ее только теперь пристроил. Ей место вон где!
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет,
я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что
считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?
А как стал бы третью тысячу
считать — нет, позвольте:
я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять…
— Я-с вами так облагодетельствована, и сироты-с, и покойница, — заторопилась Соня, — что если до сих пор
я вас мало так благодарила, то… не
сочтите…