Неточные совпадения
—
О чем ты задумался? —
спросил Аянов.
—
О каком обмане, силе, лукавстве говорите вы? —
спросила она. — Ничего этого нет. Никто мне ни в чем не мешает… Чем же виноват предок? Тем, что вы не можете рассказать своих правил? Вы много раз принимались за это, и все напрасно…
—
О любви? —
спросила она, останавливаясь.
А
спросили ли вы себя хоть раз
о том: сколько есть на свете людей, у которых ничего нет и которым все надо?
Они молча шли. Аянов насвистывал, а Райский шел, склоня голову, думая то
о Софье, то
о романе. На перекрестке, где предстояло расходиться, Райский вдруг
спросил...
—
О чем я говорил сейчас? — вдруг
спросил его учитель, заметив, что он рассеянно бродит глазами по всей комнате.
— Я все думаю
о нашем разговоре, кузина: а вы? —
спросил он.
— Я, cousin… виновата: не думала
о нем. Что такое вы говорили!.. Ах да! — припомнила она. — Вы что-то меня
спрашивали.
Но maman после обеда отвела меня в сторону и сказала, что это ни на что не похоже — девице
спрашивать о здоровье постороннего молодого человека, еще учителя, «и бог знает, кто он такой!» — прибавила она.
Мне стало стыдно, я ушла и плакала в своей комнате, потом уж никогда ни
о чем его не
спрашивала…
— Но кто же будет этот «кто-то»? —
спросил он ревниво. — Не тот ли, кто первый вызвал в ней сознание
о чувстве? Не он ли вправе бросить ей в сердце и самое чувство?
Он замолчал, озадаченный этим «зачем». Тут был весь ответ на его вопрос
о надеждах на «генеральство». И довольно бы, не
спрашивать бы ему дальше, а он
спрашивал!
— Кстати
о каше: ты с нами обедаешь, да? —
спросил Леонтий.
—
О чем вы думаете? —
спросил Марк.
— А вы
о нас? —
спросила она, следя пристально, как кофе льется в чашку, и мельком взглянув на него.
Вчера она досидела до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны: все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее
спросят о чем-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала. Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой, взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать.
Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее не было, и он пошел уже домой, чтоб
спросить кого-нибудь
о ней, как вдруг увидел ее сидящую в саду, в десяти саженях от дома.
—
О чем вы задумались? —
спросила она.
Чтобы уже довершить над собой победу,
о которой он, надо правду сказать, хлопотал из всех сил, не
спрашивая себя только, что кроется под этим рвением: искреннее ли намерение оставить Веру в покое и уехать или угодить ей, принести «жертву», быть «великодушным», — он обещал бабушке поехать с ней с визитами и даже согласился появиться среди ее городских гостей, которые приедут в воскресенье «на пирог».
Он с удовольствием приметил, что она перестала бояться его, доверялась ему, не запиралась от него на ключ, не уходила из сада, видя, что он, пробыв с ней несколько минут, уходил сам; просила смело у него книг и даже приходила за ними сама к нему в комнату, а он, давая требуемую книгу, не удерживал ее, не напрашивался в «руководители мысли», не
спрашивал о прочитанном, а она сама иногда говорила ему
о своем впечатлении.
— А то, что на синей бумаге,
о котором я недавно
спрашивал.
И бабушка не смей
спросить ни
о чем: «Нет, да нет ничего, не знаю, да не ведаю».
— А заметили ли вы, что Вера с некоторых пор как будто… задумчива? — нерешительно
спросил Райский, в надежде, не допытается ли как-нибудь от бабушки разрешения своего мучительного «вопроса»
о синем письме.
—
О чем он поет? —
спросил он.
— Ваша маменька знает
о том, что вы мне говорите теперь здесь? —
спросила она, — а? знает? — говорите, да или нет?
«Куда „туда же“? —
спрашивал он мучительно себя, проклиная чьи-то шаги, помешавшие услышать продолжение разговора. — Боже! так это правда: тайна есть (а он все не верил) — письмо на синей бумаге — не сон! Свидания! Вот она, таинственная „Ночь“! А мне проповедовала
о нравственности!»
«…на его место, — шепотом читал он дальше, — прочат в министры князя И. В., а товарищем И. Б — а… Женщины подняли гвалт… П. П. проиграл семьдесят тысяч… X — ие уехали за границу… Тебе скучно, вижу, что морщишься —
спрашиваешь — что Софья Николаевна (начал живее читать Райский): сейчас, сейчас, я берег вести
о ней pour la bonne bouch [на закуску (фр.).]…»
Какая это «chose»,
спрашивал я и на ухо, и вслух того, другого — и, не получая определительного ответа, сам стал шептать, когда речь зайдет
о ней. «Qui, — говорил я, — elle a pousse la chose trop loin, sans se rendre compte…
— По крайней мере
о себе я вправе
спросить, зачем я тебе? Ты не можешь не видеть, как я весь истерзан и страстью, и этим градом ударов сердцу, самолюбию…
— Положим, самолюбию, оставим спор
о том, что такое самолюбие и что — так называемое — сердце. Но ты должна сказать, зачем я тебе? Это мое право —
спросить, и твой долг — отвечать прямо и откровенно, если не хочешь, чтоб я счел тебя фальшивой, злой…
— Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что
спросить, — начал он равнодушным голосом, — сегодня Леонтий упомянул, что ты читала книги в моей библиотеке, а ты никогда ни слова мне
о них не говорила. Правда это?
— Теперь не моя воля, — вон кого
спрашивайте! — задумчиво отвечала она, указывая на Викентьева и думая
о другом.
Бабушка, воротясь, занялась было счетами, но вскоре отпустила всех торговок, швей и
спросила о Райском. Ей сказали, что он ушел на целый день к Козлову, куда он в самом деле отправился, чтоб не оставаться наедине с Татьяной Марковной до вечера.
Она с удивлением глядела на него. Она едва решалась назвать Марка, думая, что дотронется до него этим именем, как каленым железом, — а он
о здоровье его
спрашивает!
— Ее история перестает быть тайной… В городе ходят слухи… — шептала Татьяна Марковна с горечью. — Я сначала не поняла, отчего в воскресенье, в церкви, вице-губернаторша два раза
спросила у меня
о Вере — здорова ли она, — и две барыни сунулись слушать, что я скажу. Я взглянула кругом — у всех на лицах одно: «Что Вера?» Была, говорю, больна, теперь здорова. Пошли расспросы, что с ней? Каково мне было отделываться, заминать! Все заметили…