— Вы тоже, может быть, умны… — говорил Марк, не то серьезно, не то иронически и бесцеремонно глядя на Райского, — я еще не знаю, а может быть, и нет, а что способны, даже талантливы, — это я вижу, — следовательно, больше вас имею права спросить, отчего же вы
ничего не делаете?
Он какой-то артист: все рисует, пишет, фантазирует на фортепиано (и очень мило), бредит искусством, но, кажется, как и мы, грешные,
ничего не делает и чуть ли не всю жизнь проводит в том, что «поклоняется красоте», как он говорит: просто влюбчив по-нашему, как, помнишь, Дашенька Семечкина, которая была однажды заочно влюблена в испанского принца, увидевши портрет его в немецком календаре, и не пропускала никого, даже настройщика Киша.
Неточные совпадения
А если нет
ничего, так лежит, неподвижно по целым дням, но лежит, как будто трудную работу
делает: фантазия мчит его дальше Оссиана, Тасса и даже Кука — или бьет лихорадкой какого-нибудь встречного ощущения, мгновенного впечатления, и он встанет усталый, бледный, и долго
не придет в нормальное положение.
—
Ничего не буду
делать; махну рукой, да и уеду…
«
Ничего больше
не надо для счастья, — думал он, — умей только остановиться вовремя,
не заглядывать вдаль. Так бы
сделал другой на моем месте. Здесь все есть для тихого счастья — но… это
не мое счастье!» Он вздохнул. «Глаза привыкнут… воображение устанет, — и впечатление износится… иллюзия лопнет, как мыльный пузырь, едва разбудив нервы!..»
Но, однако ж, пошел и ходил часто. Она
не гуляла с ним по темной аллее,
не пряталась в беседку, и неразговорчив он был,
не дарил он ее, но и
не ревновал,
не делал сцен,
ничего, что
делали другие, по самой простой причине: он
не видал,
не замечал и
не подозревал
ничего, что
делала она, что
делали другие, что делалось вокруг.
— Я уж сказал тебе, что я
делаю свое дело и
ничего знать
не хочу, никого
не трогаю и меня никто
не трогает!
Он
ничем не мог
сделать ей больше удовольствия. Она весело побежала вперед, отворяя ему двери, обращая его внимание на каждую мелочь, болтая, прыгая, напевая.
— Да я сама бы
ничего не выдумала: что бы я стала
делать без нее?
— Верно, влюблены в Марфеньку: недаром портрет пишете! Художники, как лекаря и попы, даром
не любят
ничего делать. Пожалуй,
не прочь и того… увлечь девочку, сыграть какой-нибудь романчик, даже драму…
— Что вы такое? — повторил Райский, остановясь перед ним и глядя на него так же бесцеремонно, почти дерзко, как и Марк на него. — Вы
не загадка: «свихнулись в ранней молодости» — говорит Тит Никоныч; а я думаю, вы просто
не получили никакого воспитания, иначе бы
не свихнулись: оттого
ничего и
не делаете… Я
не извиняюсь в своей откровенности: вы этого
не любите; притом следую вашему примеру…
— Вы скажите мне прежде, отчего я такой? — спросил Марк, — вы так хорошо
сделали очерк: замок перед вами, приберите и ключ. Что вы видите еще под этим очерком? Тогда, может быть, и я скажу вам, отчего я
не буду
ничего делать.
Он забыл только, что вся ее просьба к нему была —
ничего этого
не делать,
не показывать и что ей
ничего от него
не нужно. А ему все казалось, что если б она узнала его, то сама избрала бы его в руководители
не только ума и совести, но даже сердца.
Везде сон, тупая тоска, цели нет, искусство
не дается мне, я
ничего для него
не делаю.
Она ждала,
не откроет ли чего-нибудь случай,
не проговорится ли Марина?
Не проболтается ли Райский? Нет. Как ни ходила она по ночам, как ни подозрительно оглядывала и спрашивала Марину, как ни подсылала Марфеньку спросить, что
делает Вера:
ничего из этого
не выходило.
— Нет,
не шутя скажу, что
не хорошо
сделал, батюшка, что заговорил с Марфенькой, а
не со мной. Она дитя, как бывают дети, и без моего согласия
ничего бы
не сказала. Ну, а если б я
не согласилась?
Райский
ничего, впрочем,
не замечал, кроме ее. Он старался развлекаться, ездил верхом по полям,
делал даже визиты.
Вы
делаете продолжительные прогулки — это прекрасно,
ничто так
не поддерживает здоровья, как свежий воздух и моцион.
Весь дом смотрел парадно, только Улита, в это утро глубже, нежели в другие дни, опускалась в свои холодники и подвалы и
не успела надеть
ничего, что
делало бы ее непохожею на вчерашнюю или завтрашнюю Улиту. Да повара почти с зарей надели свои белые колпаки и
не покладывали рук, готовя завтрак, обед, ужин — и господам, и дворне, и приезжим людям из-за Волги.
— Господи! — всхлипывая от счастья, говорила она, — за что они меня так любят все? Я никому
ничего хорошего
не сделала и
не сделаю никогда!..
— Мы с Наташей писали к тебе попеременно, одним почерком, шутливые записки, стараясь подражать твоим… Вот и все. Остальное
сделала не я… я
ничего не знала! — кончила она тихо, оборачиваясь лицом к стене.
— Ах! —
сделала она, — доживу ли я! Ты до завтра как-нибудь… успокой бабушку, скажи ей что-нибудь… чтоб она
ничего не подозревала…
не присылала сюда никого…
Он молчал,
делая и отвергая догадки. Он бросил макинтош и отирал пот с лица. Он из этих слов видел, что его надежды разлетелись вдребезги, понял, что Вера любит кого-то… Другого
ничего он
не видел,
не предполагал. Он тяжело вздохнул и сидел неподвижно, ожидая объяснения.
Неточные совпадения
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Но Чичиков уж никаким образом
не мог втереться, как ни старался и ни стоял за него подстрекнутый письмами князя Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье генеральским носом, но тут он
ничего решительно
не мог
сделать.
Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума и
не был сопровожден
ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы,
сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию
сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет
сделать птичьей физиономии; а вот только русским
ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему
сделать, но
ничего другого
не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.