Неточные совпадения
«Ах да!» Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое выражение. «Пойти или
не пойти?» говорил он себе. И внутренний голос говорил ему, что ходить
не надобно, что кроме фальши тут
ничего быть
не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что невозможно
сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его
сделать стариком, неспособным любить. Кроме фальши и лжи,
ничего не могло выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.
Казалось бы,
ничего не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей породы, скорее богатому, чем бедному человеку, тридцати двух лет,
сделать предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы хорошею партией. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что
не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она сама признали его достойным ее.
В глазах родных он
не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого
ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что
делают никуда негодившиеся люди.
—
Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди в в меня, стань на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж
ничего нельзя было
делать руками.
— О моралист! Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты
не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и
ничего не требует. Что тебе
делать? Как поступить? Тут страшная драма.
Она уже подходила к дверям, когда услыхала его шаги. «Нет! нечестно. Чего мне бояться? Я
ничего дурного
не сделала. Что будет, то будет! Скажу правду. Да с ним
не может быть неловко. Вот он, сказала она себе, увидав всю его сильную и робкую фигуру с блестящими, устремленными на себя глазами. Она прямо взглянула ему в лицо, как бы умоляя его о пощаде, и подала руку.
— Что
делать, подумай, Анна, помоги. Я всё передумала и
ничего не вижу.
Она знала тоже, что действительно его интересовали книги политические, философские, богословские, что искусство было по его натуре совершенно чуждо ему, но что, несмотря на это, или лучше вследствие этого, Алексей Александрович
не пропускал
ничего из того, что
делало шум в этой области, и считал своим долгом всё читать.
Он находил это естественным, потому что
делал это каждый день и при этом
ничего не чувствовал и
не думал, как ему казалось, дурного, и поэтому стыдливость в девушке он считал
не только остатком варварства, но и оскорблением себе.
— Определить, как вы знаете, начало туберкулезного процесса мы
не можем; до появления каверн нет
ничего определенного. Но подозревать мы можем. И указание есть: дурное питание, нервное возбуждение и пр. Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного процесса что нужно
сделать, чтобы поддержать питание?
Алексей Александрович видел это, но
ничего не мог
сделать.
И хотя ответ
ничего не значил, военный
сделал вид, что получил умное слово от умного человека и вполне понимает lа pointe de la sauce. [в чем его острота.]
Кити еще более стала умолять мать позволить ей познакомиться с Варенькой. И, как ни неприятно было княгине как будто
делать первый шаг в желании познакомиться с г-жею Шталь, позволявшею себе чем-то гордиться, она навела справки о Вареньке и, узнав о ней подробности, дававшие заключить, что
не было
ничего худого, хотя и хорошего мало, в этом знакомстве, сама первая подошла к Вареньке и познакомилась с нею.
— Ни то, ни другое, ни третье. Я пробовал и вижу, что
ничего не могу
сделать, — сказал Левин.
— Отчего же ты
не можешь
ничего сделать? Ты
сделал попытку, и
не удалось по твоему, и ты покоряешься. Как
не иметь самолюбия?
— Может быть; но ведь это такое удовольствие, какого я в жизнь свою
не испытывал. И дурного ведь
ничего нет.
Не правда ли? — отвечал Левин. — Что же
делать, если им
не нравится. А впрочем, я думаю, что
ничего. А?
Но он
ничего не мог
сделать и должен был лежать и смотреть и слушать.
«Я
не могу,
не могу
ничего сделать.
Положение нерешительности, неясности было все то же, как и дома; еще хуже, потому что нельзя было
ничего предпринять, нельзя было увидать Вронского, а надо было оставаться здесь, в чуждом и столь противоположном ее настроению обществе; но она была в туалете, который, она знала, шел к ней; она была
не одна, вокруг была эта привычная торжественная обстановка праздности, и ей было легче, чем дома; она
не должна была придумывать, что ей
делать.
Еще меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный, добрый, умный человек, который весело, оживленно, постоянно
делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно
не делал и
не мог
сделать ничего дурного.
— Я несогласен, что нужно и можно поднять еще выше уровень хозяйства, — сказал Левин. — Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я
ничего не мог
сделать. Банки
не знаю кому полезны. Я, по крайней мере, на что ни затрачивал деньги в хозяйстве, всё с убытком: скотина — убыток, машина — убыток.
Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик — обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то
делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше
ничего не было во сне, ― cказал он себе. ― Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
Он думал, что его сватовство
не будет иметь
ничего похожего на другие, что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем, что он
делал то же, что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и делалось более и более особенным,
не имевшим и
не имеющим
ничего подобного.
— Вопрос только в том, как, на каких условиях ты согласишься
сделать развод. Она
ничего не хочет,
не смеет просить тебя, она всё предоставляет твоему великодушию.
— Нет, я
не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые
делать ничего не могут, должны
делать людей, а остальные — содействовать их просвещению и счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охотников, я
не из их числа.
Из благословенья образом
ничего не вышло. Степан Аркадьич стал в комически-торжественную позу рядом с женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его с доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же
сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.
— Вот скоро три месяца, а я
ничего почти
не делаю.
— Вот, ты всегда приписываешь мне дурные, подлые мысли, — заговорила она со слезами оскорбления и гнева. — Я
ничего, ни слабости,
ничего… Я чувствую, что мой долг быть с мужем, когда он в горе, но ты хочешь нарочно
сделать мне больно, нарочно хочешь
не понимать…
Больной удержал в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то
сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался замирая. Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и,
не в силах
ничего выговорить, вышел из комнаты.
Если бы Левин был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще с большим ужасом ждал, и больше
ничего бы
не умел
сделать.
Левин находил, что непростительно есть, спать, говорить даже теперь, и чувствовал, что каждое движение его было неприлично. Она же разбирала щеточки, но
делала всё это так, что
ничего в этом оскорбительного
не было.
Отвечая на вопросы о том, как распорядиться с вещами и комнатами Анны Аркадьевны, он
делал величайшие усилия над собой, чтоб иметь вид человека, для которого случившееся событие
не было непредвиденным и
не имеет в себе
ничего, выходящего из ряда обыкновенных событий, и он достигал своей цели: никто
не мог заметить в нем признаков отчаяния.
— То есть как тебе сказать?… Я по душе
ничего не желаю, кроме того, чтобы вот ты
не споткнулась. Ах, да ведь нельзя же так прыгать! — прервал он свой разговор упреком за то, что она
сделала слишком быстрое движение, переступая через лежавший на тропинке сук. — Но когда я рассуждаю о себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.
— Разумеется, нет, — сказал Левин. — Впрочем, я так счастлив, что
ничего не понимаю. А ты уж думаешь, что он нынче
сделает предложение? — прибавил он, помолчав.
Сергей Иванович вздохнул и
ничего не отвечал. Ему было досадно, что она заговорила о грибах. Он хотел воротить ее к первым словам, которые она сказала о своем детстве; но, как бы против воли своей, помолчав несколько времени,
сделал замечание на ее последние слова.
— Ты пойми ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным шопотом, — что он у меня в доме, что он
ничего неприличного собственно ведь
не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
«Ну, так если он хочет этого, я
сделаю, но я за себя уже
не отвечаю теперь», подумала она и со всех ног рванулась вперед между кочек. Она
ничего уже
не чуяла теперь и только видела и слышала,
ничего не понимая.
Но княгиня
не понимала его чувств и объясняла его неохоту думать и говорить про это легкомыслием и равнодушием, а потому
не давала ему покоя. Она поручала Степану Аркадьичу посмотреть квартиру и теперь подозвала к себе Левина. — Я
ничего не знаю, княгиня.
Делайте, как хотите, — говорил он.
Я
ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить; никому
не делать зла, кроме себя.
Дарья Александровна наблюдала эту новую для себя роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, — хотя и
не надеясь
ничего из всего виденного применить к своему дому, так это всё по роскоши было далеко выше ее образа жизни, — невольно вникала во все подробности, и задавала себе вопрос, кто и как это всё
сделал.
—
Ничего удивительного нет, когда столько видишь и слышишь, — сказала Анна. — А вы, верно,
не знаете даже, из чего
делают дома?
Но на шестой день, когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже
не в силах
ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там
делает.
— Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это беспокоит. Я, кажется,
ничего лишнего
не плачу, а деньги так и плывут. Что-нибудь мы
не так
делаем.
Я
ничего не могу
делать,
ничего начинать,
ничего изменять, я сдерживаю себя, жду, выдумывая себе забавы — семейство Англичанина, писание, чтение, но всё это только обман, всё это тот же морфин.
«
Не торопиться и
ничего не упускать», говорил себе Левин, чувствуя всё больший и больший подъем физических сил и внимания ко всему тому, что предстояло
сделать.
Прежде, если бы Левину сказали, что Кити умерла, и что он умер с нею вместе, и что у них дети ангелы, и что Бог тут пред ними, — он
ничему бы
не удивился; но теперь, вернувшись в мир действительности, он
делал большие усилия мысли, чтобы понять, что она жива, здорова и что так отчаянно визжавшее существо есть сын его.
— Вот оно, из послания Апостола Иакова, — сказал Алексей Александрович, с некоторым упреком обращаясь к Лидии Ивановне, очевидно как о деле, о котором они
не раз уже говорили. — Сколько вреда
сделало ложное толкование этого места!
Ничто так
не отталкивает от веры, как это толкование. «У меня нет дел, я
не могу верить», тогда как это нигде
не сказано. А сказано обратное.
Я всё-таки до сих пор
ничего, кажется, неприличного
не сделал.
— Я, как человек, — сказал Вронский, — тем хорош, что жизнь для меня
ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, — это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне
не то что
не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. — И он
сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.
«Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если б
не имел этих верований,
не знал, что надо жить для Бога, а
не для своих нужд? Я бы грабил, лгал, убивал.
Ничего из того, что составляет главные радости моей жизни,
не существовало бы для меня». И,
делая самые большие усилия воображения, он всё-таки
не мог представить себе того зверского существа, которое бы был он сам, если бы
не знал того, для чего он жил.