Неточные совпадения
Вот послушайте, — обратилась она к папа, — что говорит ваша дочь… как вам нравится это признание!..» Он,
бедный, был смущен и жалок больше меня и смотрел вниз; я знала, что он один
не сердится, а мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда…
— Бледен этот очерк! — сказал он про себя, — так теперь
не пишут. Эта наивность достойна эпохи «
Бедной Лизы». И портрет ее (он подошел к мольберту) —
не портрет, а чуть подмалеванный эскиз.
Он был так беден, как нельзя уже быть
беднее. Жил в каком-то чуланчике, между печкой и дровами, работал при свете плошки, и если б
не симпатия товарищей, он
не знал бы, где взять книг, а иногда белья и платья.
Что было с ней потом, никто
не знает. Известно только, что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая, жила у
бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтью, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения.
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а
не она к ней, после
обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный
не проехал и
не прошел,
не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто
не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда
не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска
не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она
не узнала.
В будни она ходила в простом шерстяном или холстинковом платье, в простых воротничках, а в воскресенье непременно нарядится, зимой в шерстяное или шелковое, летом в кисейное платье, и держит себя немного важнее, особенно до
обедни,
не сядет где попало,
не примется ни за домашнее дело, ни за рисование, разве после
обедни поиграет на фортепиано.
Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все
бедным, любить всех больше себя, даже тех, кто нас обижает,
не сердиться, трудиться,
не думать слишком о нарядах и о пустяках,
не болтать… ужас, ужас!
— Нечего делать, — с тоской сказала бабушка, — надо пустить. Чай, голоднехонек,
бедный! Куда он теперь в этакую жару потащится? Зато уж на целый месяц отделаюсь! Теперь его до вечера
не выживешь!
Но главное его призвание и страсть — дразнить дворовых девок, трепать их, делать всякие штуки. Он смеется над ними, свищет им вслед, схватит из-за угла длинной рукой за плечо или за шею так, что
бедная девка
не вспомнится, гребенка выскочит у ней, и коса упадет на спину.
— И потому
не даете свободно дышать
бедной девушке…
Не знали,
бедные, куда деться, как сжаться, краснели, пыхтели и потели, пока Татьяна Марковна, частию из жалости, частию оттого, что от них в комнате было и тесно, и душно, и «пахло севрюгой», как тихонько выразилась она Марфеньке,
не выпустила их в сад, где они, почувствовав себя на свободе, начали бегать и скакать, только прутья от кустов полетели в стороны, в ожидании, пока позовут завтракать.
— Вы, говорят, журите всех: кому-то голову намылили, что у
обедни не был, бабушка сказывала…
— Или, например, Ирландия! — начал Иван Петрович с новым одушевлением, помолчав, — пишут, страна
бедная, есть нечего, картофель один, и тот часто
не годится для пищи…
— Как кому? Марфеньке советовал любить,
не спросясь бабушки: сам посуди, хорошо ли это? Я даже
не ожидала от тебя! Если ты сам вышел из повиновения у меня, зачем же смущать
бедную девушку?
— Словом — совесть
не угрызает вас,
не шепчет вам, как глубоко оскорбляете вы
бедного моего друга…
— А я смею! — задорно сказала Марфенька. — Вы нечестный: вы заставили
бедную девушку высказать поневоле, чего она никому, даже Богу, отцу Василью,
не высказала бы… А теперь, Боже мой, какой срам!
— За то, что Марфенька отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын
не смущал
бедную девушку, я
не велела принимать его в дом! — опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись к спинке дивана.
— Что ваша совесть говорит вам? — начала пилить Бережкова, — как вы оправдали мое доверие? А еще говорите, что любите меня и что я люблю вас — как сына! А разве добрые дети так поступают? Я считала вас скромным, послушным, думала, что вы сбивать с толку
бедную девочку
не станете, пустяков ей
не будете болтать…
— Ах, дай Бог: умно бы сделали! Вы хуже Райского в своем роде, вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет повести. Но я за него
не боюсь, а за вас у меня душа
не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери, что
не будет ходить к
обедне.
«
Не понимает,
бедная, — роптал он, — что казнить за фантазию — это все равно что казнить человека за то, что у него тень велика: зачем покрывает целое поле, растет выше здания!
«Слезами и сердцем, а
не пером благодарю вас, милый, милый брат, — получил он ответ с той стороны, —
не мне награждать за это: небо наградит за меня! Моя благодарность — пожатие руки и долгий, долгий взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам
бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйке и отдал за месяц вперед. И только на три рубля осмелился купить сигар, которыми
не лакомился давно, а это — его страсть…»
— Благодарю, что
не кинули моего
бедного товарища…
В доме пост теперь: «On est en penitence — бульон и цыпленка готовят на всех — et ma pauvre Sophie n’ose pas descendre me tenir compagnie, [На всех наложено покаяние… и моя
бедная Софи
не смеет спуститься, чтобы составить мне компанию (фр.).] — жалуется он горько и жует в недоумении губами, — et nous sommes enfermes tous les deux [и мы оба заперты (фр.).]…
Я велел для вас сделать обед, только
не говорите!» — прибавил он боязливо, уплетая перепелок, и чуть
не плакал о своей
бедной Софье.
— Прижмите руку к моей голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар…
Не сердитесь на меня, будьте снисходительны к
бедной сестре! Это все пройдет… Доктор говорит, что у женщин часто бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
Теперь она собиралась ехать всем домом к
обедне и в ожидании, когда все домашние сойдутся, прохаживалась медленно по зале, сложив руки крестом на груди и почти
не замечая домашней суеты, как входили и выходили люди, чистя ковры, приготовляя лампы, отирая зеркала, снимая чехлы с мебели.
— Полно тебе, болтунья! — полусердито сказала бабушка. — Поди к Верочке и узнай, что она? Чтобы к
обедне не опоздала с нами! Я бы сама зашла к ней, да боюсь подниматься на лестницу.
Все ушли и уехали к
обедне. Райский, воротясь на рассвете домой,
не узнавая сам себя в зеркале, чувствуя озноб, попросил у Марины стакан вина, выпил и бросился в постель.
— Ничего
не надо, — шептала она, — мне надо сказать вам…
Бедный Иван Иванович, и вы!.. За что вы будете пить мою чашу? Боже мой! — говорила она, глядя сухими глазами на небо, — ни молитвы, ни слез у меня нет! — ниоткуда облегчения и помощи никакой!
— Я упала,
бедный Иван Иваныч, с этой высоты, и никто уж
не поднимет меня… Хотите знать, куда я упала? Пойдемте, вам сейчас будет легче…
— Вы хотите принудить себя уважать меня. Вы добры и великодушны; вам жаль
бедную, падшую… и вы хотите поднять ее… Я понимаю ваше великодушие, Иван Иванович, но
не хочу его. Мне нужно, чтоб вы знали и…
не отняли руки, когда я подам вам свою.
Она — нищая в родном кругу. Ближние видели ее падшую, пришли и, отворачиваясь, накрыли одеждой из жалости, гордо думая про себя: «Ты
не встанешь никогда,
бедная, и
не станешь с нами рядом, прими, Христа ради, наше прощение!»
Он иногда даже заставлял их улыбаться. Но он напрасно старался изгнать совсем печаль, тучей севшую на них обеих и на весь дом. Он и сам печалился, видя, что ни уважение его, ни нежность бабушки —
не могли возвратить
бедной Вере прежней бодрости, гордости, уверенности в себе, сил ума и воли.
— Зачем клевещешь на себя? — почти шипела она, дрожа, — чтоб успокоить, спасти
бедную Веру? Бабушка, бабушка,
не лги!
Вера, глядя на него, угадала, что он во второй раз скатился с своего обрыва счастливых надежд. Ее сердце, женский инстинкт, дружба — все бросилось на помощь
бедному Тушину, и она
не дала рухнуть окончательно всем его надеждам, удержав одну, какую только могла дать ему в своем положении, — это безграничное доверие и уважение.
В деревне он
не заметил пока обыкновенных и повсюдных явлений: беспорядка, следов
бедного крестьянского хозяйства, изб на курьих ножках, куч навоза, грязных луж, сгнивших колодцев и мостиков, нищих, больных, пьяных, никакой распущенности.
— Да,
не правда ли? я знала! Могла ли удержать, в своих слабых сетях
бедная девочка… une nullite, cette pauvre petite fille, qui n’a que sa figure?.. [ничтожество, жалкая девочка, у которой нет ничего, кроме хорошенькой внешности?.. (фр.)] Ни опытности, ни блеска, дикая!..
Бедный! Ответа
не было. Он начал понемногу посещать гимназию, но на уроках впадал в уныние, был рассеян,
не замечал шуток, шалостей своих учеников,
не знавших жалости и пощады к его горю и видевших в нем только «смешного».