Неточные совпадения
— Молчи, пожалуйста! — с суеверным страхом остановил его Аянов, — еще накличешь что-нибудь! А у меня один геморрой чего-нибудь да стоит! Доктора только
и знают, что вон отсюда шлют: далась им эта сидячая жизнь — все беды в ней видят! Да воздух еще: чего лучше этого воздуха? — Он с удовольствием нюхнул воздух. — Я теперь выбрал подобрее эскулапа: тот хочет летом кислым молоком лечить меня: у меня
ведь закрытый… ты знаешь? Так ты от скуки ходишь к своей кузине?
— Ах! — почти с отчаянием произнес Райский. —
Ведь жениться можно один, два, три раза: ужели я не могу наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красотой в статуе? Дон-Жуан наслаждался прежде всего эстетически этой потребностью, но грубо; сын своего века, воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого поклонения — вот
и все. Да что толковать с тобой!
— От… от скуки — видишь,
и я для удовольствия —
и тоже без расчетов. А как я наслаждаюсь красотой, ты
и твой Иван Петрович этого не поймете, не во гнев тебе
и ему — вот
и все.
Ведь есть же одни, которые молятся страстно, а другие не знают этой потребности,
и…
— Но
ведь я… совершенство, cousin? Вы мне третьего дня сказали
и даже собрались доказать, если б я только захотела слушать…
— Дела нет!
Ведь это значит дела нет до жизни! — почти закричал Райский, так что одна из теток очнулась на минуту от игры
и сказала им громко: «Что вы все там спорите: не подеритесь!..
И о чем это они?»
— А вы сами, cousin, что делаете с этими несчастными:
ведь у вас есть тоже мужики
и эти… бабы? — спросила она с любопытством.
— Да, это mauvais genre! [дурной тон! (фр.)]
Ведь при вас даже неловко сказать «мужик» или «баба», да еще беременная…
Ведь «хороший тон» не велит человеку быть самим собой… Надо стереть с себя все свое
и походить на всех!
Ведь это, — продолжал он, — значит беспутное, цыганское житье, адская бедность в деньгах, платье, в обуви,
и только богатство мечты!
— Проказник ты, Борюшка!
и не написал, нагрянул:
ведь ты перепугал меня, как вошел.
— Ну, ну, ну… — хотела она сказать, спросить
и ничего не сказала, не спросила, а только засмеялась
и проворно отерла глаза платком. — Маменькин сынок: весь, весь в нее! Посмотри, какая она красавица была. Посмотри, Василиса… Помнишь?
Ведь похож!
— А ты послушай:
ведь это все твое; я твой староста… — говорила она. Но он зевал, смотрел, какие это птицы прячутся в рожь, как летают стрекозы, срывал васильки
и пристально разглядывал мужиков, еще пристальнее слушал деревенскую тишину, смотрел на синее небо, каким оно далеким кажется здесь.
Смотри, Василиса:
и тебя,
и меня сделал, да
ведь как вылитые!
—
И повести можно: конечно, у вас есть талант. Но
ведь это впоследствии, когда талант выработается. А звание… звание, я спрашиваю?
А
ведь есть упорство
и у него, у Райского! Какие усилия напрягал он, чтоб… сладить с кузиной, сколько ума, игры воображения, труда положил он, чтоб пробудить в ней огонь, жизнь, страсть… Вот куда уходят эти силы!
— Бабушка! — с радостью воскликнул Райский. — Боже мой! она зовет меня: еду, еду!
Ведь там тишина, здоровый воздух, здоровая пища, ласки доброй, нежной, умной женщины;
и еще две сестры, два новых, неизвестных мне
и в то же время близких лица… «барышни в провинции! Немного страшно: может быть, уроды!» — успел он подумать, поморщась… — Однако еду: это судьба посылает меня… А если там скука?
Он видел, что заронил в нее сомнения, что эти сомнения — гамлетовские. Он читал их у ней в сердце: «В самом ли деле я живу так, как нужно? Не жертвую ли я чем-нибудь живым, человеческим, этой мертвой гордости моего рода
и круга, этим приличиям?
Ведь надо сознаться, что мне иногда бывает скучно с тетками, с папа
и с Catherine… Один только cousin Райский…»
— Полноте, полноте лукавить! — перебил Кирилов, — не умеете делать рук, а поучиться — терпенья нет!
Ведь если вытянуть эту руку, она будет короче другой; уродец, в сущности, ваша красавица! Вы все шутите, а ни жизнью, ни искусством шутить нельзя! То
и другое строго: оттого немного на свете
и людей
и художников…
«Что ж это? Ужели я, не шутя, влюблен? — думал он. — Нет, нет!
И что мне за дело?
ведь я не для себя хлопотал, а для нее же… для развития… „для общества“. Еще последнее усилие!..»
— Есть, есть,
и мне тяжело, что я не выиграл даже этого доверия. Вы боитесь, что я не сумею обойтись с вашей тайной. Мне больно, что вас пугает
и стыдит мой взгляд… кузина, кузина! А
ведь это мое дело, моя заслуга,
ведь я виноват… что вывел вас из темноты
и слепоты, что этот Милари…
— Не бойтесь! Я сказал, что надежды могли бы разыграться от взаимности, а ее
ведь… нет? — робко спросил он
и пытливо взглянул на нее, чувствуя, что, при всей безнадежности, надежда еще не совсем испарилась из него,
и тут же мысленно назвал себя дураком.
—
И тут вы остались верны себе! — возразил он вдруг с радостью, хватаясь за соломинку, — завет предков висит над вами: ваш выбор пал все-таки на графа! Ха-ха-ха! — судорожно засмеялся он. — А остановили ли бы вы внимание на нем, если б он был не граф? Делайте, как хотите! — с досадой махнул он рукой. —
Ведь… «что мне за дело»? — возразил он ее словами. — Я вижу, что он, этот homme distingue, изящным разговором, полным ума, новизны, какого-то трепета, уже тронул, пошевелил
и…
и… да, да?
— Где ты пропадал?
Ведь я тебя целую неделю жду: спроси Марфеньку — мы не спали до полуночи, я глаза проглядела. Марфенька испугалась, как увидела тебя,
и меня испугала — точно сумасшедшая прибежала. Марфенька! где ты? Поди сюда.
— Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов… Помнишь ли, сколько за последние года дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей — вот смотри… — Она хотела щелкнуть на счетах. —
Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я
и клала в приказ: там у тебя…
— Вот слышишь: братец тебе жаловать изволит дом,
и серебро,
и кружева. Ты
ведь бесприданница, нищенка! Приседай же ниже, благодари благодетеля, поцелуй у него ручку. Что же ты?
—
Ведь у меня тут все: сад
и грядки, цветы… А птицы? Кто же будет ходить за ними? Как можно — ни за что…
—
Ведь это мое? — сказал он, обводя рукой кругом себя, — вы не хотите ничего брать
и запрещаете внукам…
— Пойдемте, только я близко не пойду, боюсь. У меня голова кружится.
И не охотница я до этого места! Я недолго с вами пробуду! Бабушка велела об обеде позаботиться.
Ведь я хозяйка здесь! У меня ключи от серебра, от кладовой. Я вам велю достать вишневого варенья: это ваше любимое, Василиса сказывала.
— Кто? — повторил Козлов, — учитель латинского
и греческого языков. Я так же нянчусь с этими отжившими людьми, как ты с своими никогда не жившими идеалами
и образами. А ты кто?
Ведь ты художник, артист? Что же ты удивляешься, что я люблю какие-нибудь образцы? Давно ли художники перестали черпать из древнего источника…
— Какое неуважение?
Ведь я с вами жить стану, каждый день вместе. Я зашел к старому другу
и заговорился…
— Можно
ведь, бабушка, погибнуть
и по чужой вине, — возражал Райский, желая проследить за развитием ее житейских понятий, — есть между людей вражда, страсти. Чем виноват человек, когда ему подставляют ногу, опутывают его интригой, крадут, убивают!.. Мало ли что!
— Что это ты не уймешься, Савелий? — начала бабушка выговаривать ему. — Долго ли до греха?
Ведь ты так когда-нибудь ударишь, что
и дух вон, а проку все не будет.
— Ну, как хочешь, а я держать тебя не стану, я не хочу уголовного дела в доме. Шутка ли, что попадется под руку, тем сплеча
и бьет!
Ведь я говорила тебе: не женись, а ты все свое, не послушал —
и вот!
Он убаюкивался этою тихой жизнью, по временам записывая кое-что в роман: черту, сцену, лицо, записал бабушку, Марфеньку, Леонтья с женой, Савелья
и Марину, потом смотрел на Волгу, на ее течение, слушал тишину
и глядел на сон этих рассыпанных по прибрежью сел
и деревень, ловил в этом океане молчания какие-то одному ему слышимые звуки
и шел играть
и петь их,
и упивался, прислушиваясь к созданным им мотивам, бросал их на бумагу
и прятал в портфель, чтоб, «со временем», обработать —
ведь времени много впереди, а дел у него нет.
— Но
ведь это скучно: век свой с бабушкой
и ни шагу без нее…
— Как же вы живете:
ведь есть
и у вас что-нибудь на душе?
— А
ведь в сущности предобрый! — заметил Леонтий про Марка, — когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку…
И чего не знает? Все! Только ничего не делает, да вот покою никому не дает: шалунище непроходимый…
—
Ведь у нас все артисты: одни лепят, рисуют, бренчат, сочиняют — как вы
и подобные вам. Другие ездят в палаты, в правления — по утрам, — третьи сидят у своих лавок
и играют в шашки, четвертые живут по поместьям
и проделывают другие штуки — везде искусство!
— Зачем? Не надо. Говорите, что вздумается,
и мне не мешайте отвечать, как вздумаю.
Ведь я не спросил у вас позволения обругать вас Нилом Андреичем — а уж чего хуже?
—
И остаюсь все тем же? — досказал Марк, — вас это удивляет? Вы
ведь тоже видите себя хорошо в зеркале: согласились даже благосклонно принять прозвище неудачника, — а все-таки ничего не делаете?
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «
Ведь жизнь многостороння
и многообразна,
и если, — думал он, —
и эта широкая
и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота
и скудость пустынь, то
и скука может
и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду,
и среди моего романа вставлю широкую
и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение
и злоба, которые вторглись в меня, будут красками
и колоритом… картина будет верна…»
«Что это значит: не научилась, что ли, она еще бояться
и стыдиться, по природному неведению, или хитрит, притворяется? — думал он, стараясь угадать ее, —
ведь я все-таки новость для нее.
— Вот как!
ведь я вам брат: вы
и так должны меня любить.
— Ну, хоть бы
и так: что же за беда: я
ведь счастья тебе хочу!
— Я
ведь съел пирог оттого, что под руку подвернулся. Кузьма отворил шкаф, а я шел мимо — вижу пирог, один только
и был…
А
ведь только за таким делом
и не бывает скуки!
«А
ведь я друг Леонтья — старый товарищ —
и терплю, глядя, как эта честная, любящая душа награждена за свою симпатию! Ужели я останусь равнодушным!.. Но что делать: открыть ему глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется чистоте этого… „римского профиля“, так сладко спит в лоне домашнего счастья — плохая услуга! Что же делать? Вот дилемма! — раздумывал он, ходя взад
и вперед по переулку. — Вот что разве: броситься, забить тревогу
и смутить это преступное tête-а-tête!..»
—
И то правда,
ведь вы у бабушки живете. Ну, что она: не выгнала вас за то, что вы дали мне ночлег?
— Я спрашиваю вас: к добру или к худу! А послушаешь: «Все старое нехорошо,
и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, — дай волю, они бы
и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот
ведь к чему все клонится! Как это по-французски есть
и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.
— Да вот хоть бы индейцы:
ведь это канальи всё, не христиане, сволочь, ходят голые,
и пьяницы горькие, а страна, говорят, богатейшая, ананасы, как огурцы, растут… Чего им еще надо?
— Да взгляните же на меня: право, посватаюсь, — приставал Нил Андреич, — мне нужна хозяйка в доме, скромная, не кокетка, не баловница, не охотница до нарядов… чтобы на другого мужчину, кроме меня,
и глазом не повела… Ну, а вы у нас
ведь пример…