Неточные совпадения
Представьте только себя там, хоть изредка: например, если б
вам пришлось идти пешком в зимний вечер, одной взбираться в пятый этаж,
давать уроки?
— Да, упасть в обморок не от того, от чего
вы упали, а от того, что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и сделаться его женой. «Сочиняет, пишет письма,
дает уроки, получает деньги, и этим живет!» В самом деле, какой позор! А они, — он опять указал на предков, — получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой век чужое — какая слава!.. Что же сталось с Ельниным?
— Не все мужчины — Беловодовы, — продолжал он, — не побоится друг ваш
дать волю сердцу и языку, а услыхавши раз голос сердца, пожив в тишине, наедине — где-нибудь в чухонской деревне,
вы ужаснетесь вашего света.
— И здесь искра есть! — сказал Кирилов, указывая на глаза, на губы, на высокий белый лоб. — Это превосходно, это… Я не знаю подлинника, а вижу, что здесь есть правда. Это стоит высокой картины и высокого сюжета. А
вы дали эти глаза, эту страсть, теплоту какой-нибудь вертушке, кукле, кокетке!
— Когда он будет у
вас, я бы заехал…
дайте мне знать.
— Но
вы сами, cousin, сейчас сказали, что не надеетесь быть генералом и что всякий, просто за внимание мое, готов бы… поползти куда-то… Я не требую этого, но если
вы мне
дадите немного…
— И не напрасно хватаетесь. Я предлагаю
вам не безделицу: дружбу. Если для одного ласкового взгляда или слова можно ползти такую
даль, на край света, то для дружбы, которой я никому легко не
даю…
— Так.
Вы мне
дадите право входить без доклада к себе, и то не всегда: вот сегодня рассердились, будете гонять меня по городу с поручениями — это привилегия кузеней, даже советоваться со мной, если у меня есть вкус, как одеться; удостоите искреннего отзыва о ваших родных, знакомых, и, наконец, дойдет до оскорбления… до того, что поверите мне сердечный секрет, когда влюбитесь…
— Для страсти не нужно годов, кузина: она может зародиться в одно мгновение. Но я и не уверяю
вас в страсти, — уныло прибавил он, — а что я взволнован теперь — так я не лгу. Не говорю опять, что я умру с отчаяния, что это вопрос моей жизни — нет;
вы мне ничего не
дали, и нечего
вам отнять у меня, кроме надежд, которые я сам возбудил в себе… Это ощущение: оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление, за недостатком пищи, не упрочилось — и слава Богу!
—
Дайте, возвратите ее, кузина, — умолял он, — простите немножко… влюбленного в
вас cousin, и прощайте!
— За этот вопрос
дайте еще руку. Я опять прежний Райский и опять говорю
вам: любите, кузина, наслаждайтесь, помните, что я
вам говорил вот здесь… Только не забывайте до конца Райского. Но зачем
вы полюбили… графа? — с улыбкой, тихо прибавил он.
— Я жить не стану, а когда приеду погостить, вот как теперь,
вы мне
дайте комнату в мезонине — и мы будем вместе гулять, петь, рисовать цветы, кормить птиц: ти, ти, ти, цып, цып, цып! — передразнил он ее.
— Подите, подите к бабушке: она
вам даст! — пугала Марфенька. —
Вы очень боитесь? Сердце бьется?
— Да, да, следовательно,
вы делали, что
вам нравилось. А вот, как я вздумал захотеть, что мне нравится, это расстроило ваши распоряжения, оскорбило ваш деспотизм. Так, бабушка, да? Ну, поцелуйте же меня, и
дадим друг другу волю…
— Не
дать ли
вам чего-нибудь выпить? У бабушки гофманские капли есть. Я бы сбегала: хотите?
—
Вы, верно, привезли хороших сигар из Петербурга:
дайте мне одну, — сказал он без церемонии.
— Милостивый государь! — сказал Райский запальчиво, — кто
вам дал право думать и говорить так…
— A propos [Кстати (фр.).] о деньгах: для полноты и верности вашего очерка
дайте мне рублей сто взаймы: я
вам… никогда не отдам, разве что будете в моем положении, а я в вашем…
— Все это баловство повело к деспотизму: а когда дядьки и няньки кончились, чужие люди стали ограничивать дикую волю,
вам не понравилось;
вы сделали эксцентрический подвиг,
вас прогнали из одного места. Тогда уж стали мстить обществу: благоразумие, тишина, чужое благосостояние показались грехом и пороком, порядок противен, люди нелепы… И
давай тревожить покой смирных людей!..
— Бабушка хотела посылать за
вами, но я просил не
давать знать о моем приезде. Когда же
вы возвратились? Мне никто ничего не сказал.
— Да, я приму, — поспешно сказала она. — Нет, зачем принимать: я куплю. Продайте мне: у меня деньги есть. Я
вам пятьдесят тысяч
дам.
—
Вы кстати напомнили о деньгах: он просил сто рублей, а у меня было восемьдесят. Где мои деньги?
Дайте, пожалуйста, надо послать ему…
— Здравствуйте, Татьяна Марковна, здравствуйте, Марфа Васильевна! — заговорил он, целуя руку у старушки, потом у Марфеньки, хотя Марфенька отдернула свою, но вышло так, что он успел
дать летучий поцелуй. — Опять нельзя — какие
вы!.. — сказал он. — Вот я принес
вам…
—
Дайте срок! — остановила Бережкова. — Что это
вам не сидится? Не успели носа показать, вон еще и лоб не простыл, а уж в ногах у
вас так и зудит? Чего
вы хотите позавтракать: кофе, что ли, или битого мяса? А ты, Марфенька, поди узнай, не хочет ли тот… Маркушка… чего-нибудь? Только сама не показывайся, а Егорку пошли узнать…
— Не надо, не надо, не хочу! — говорила она. — Я велю
вам зажарить вашего сазана и больше ничего не
дам к обеду.
— Вот мой салон: садитесь на постель, а я на стул, — приглашал Марк. — Скинемте сюртуки, здесь адская духота. Не церемоньтесь, тут нет
дам: скидайте, вот так. Да не хотите ли чего-нибудь. У меня, впрочем, ничего нет. А если не хотите
вы, так
дайте мне сигару. Одно молоко есть, яйца…
— И то правда, ведь
вы у бабушки живете. Ну, что она: не выгнала
вас за то, что
вы дали мне ночлег?
— Правда, в неделю раза два-три: это не часто и не могло бы надоесть: напротив, — если б делалось без намерения, а так само собой. Но это все делается с умыслом: в каждом вашем взгляде и шаге я вижу одно — неотступное желание не
давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли… По какому праву, позвольте
вас спросить?
— Я спрашиваю
вас: к добру или к худу! А послушаешь: «Все старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, —
дай волю, они бы и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот ведь к чему все клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.
— Ах, что
вы, ваше превосходительство! — торопливо перебила
дама.
— Что
вам за дело до нее? и кто
вам дал право быть судьей чужих пороков?
—
Вы им
давали эти книги?
—
Вы рассудите, бабушка: раз в жизни девушки расцветает весна — и эта весна — любовь. И вдруг не
дать свободы ей расцвесть, заглушить, отнять свежий воздух, оборвать цветы… За что же и по какому праву
вы хотите заставить, например, Марфеньку быть счастливой по вашей мудрости, а не по ее склонности и влечениям?
— Да, это правда, бабушка, — чистосердечно сказал Райский, — в этом
вы правы.
Вас связывает с ними не страх, не цепи, не молот авторитета, а нежность голубиного гнезда… Они обожают
вас — так… Но ведь все дело в воспитании: зачем наматывать им старые понятия, воспитывать по-птичьи?
Дайте им самим извлечь немного соку из жизни… Птицу запрут в клетку, и когда она отвыкнет от воли, после отворяй двери настежь — не летит вон! Я это и нашей кузине Беловодовой говорил: там одна неволя, здесь другая…
— Прошу покорно, места много.
Дайте руку, я помогу
вам влезть! — сказал мужской голос.
— Весело? и
вам весело, ей-богу, весело —
вы так только…
Дай Бог здоровья соловью!
— Да, кстати! Яков, Егорка, Петрушка, кто там? Что это
вас не дозовешься? — сказала Бережкова, когда все трое вошли. — Велите отложить лошадей из коляски Марьи Егоровны,
дать им овса и накормить кучера.
— Еще грозит! — сказала Татьяна Марковна, — я вольничать
вам не
дам, сударь!
— Бабушка! у меня другое счастье и другое несчастье, нежели у Марфеньки.
Вы добры,
вы умны,
дайте мне свободу…
—
Вы уверены, что могли бы
дать его мне?
— Довольно, — перебила она. —
Вы высказались в коротких словах. Видите ли,
вы дали бы мне счастье на полгода, на год, может быть, больше, словом до новой встречи, когда красота, новее и сильнее, поразила бы
вас и
вы увлеклись бы за нею, а я потом — как себе хочу! Сознайтесь, что так?
— Все
вы мало Богу молитесь, ложась спать, — сказала она, — вот что! А как погляжу, так всем надо горькой соли
дать, чтоб чепуха не лезла в голову.
— Вот
вы кто! — сказала она. —
Вы, кажется, хвастаетесь своим громким именем! Я слышала уж о
вас.
Вы стреляли в Нила Андреича и травили одну
даму собакой… Это «новая сила»? Уходите — да больше не являйтесь сюда…
— Ах,
дай Бог: умно бы сделали!
Вы хуже Райского в своем роде,
вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет повести. Но я за него не боюсь, а за
вас у меня душа не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери, что не будет ходить к обедне.
«Что это за заглядыванье в
даль? — твердили
вы, — что за филистерство — непременно отмеривать себе счастье саженями да пудами?
— На кухарку положиться нельзя — она идиотка. Вчера
дала ему принять зубного порошка, вместо настоящего. Завтра вечером я сменю
вас… — прибавил он.
— Опять. Это моя манера говорить — что мне нравится, что нет.
Вы думаете, что быть грубым — значит быть простым и натуральным, а я думаю, чем мягче человек, тем он больше человек. Очень жалею, если
вам не нравится этот мой «рисунок», но
дайте мне свободу рисовать жизнь по-своему!
— Вот теперь
дайте руку, — сказал Марк серьезно, схватив его за руку, — это дело, а не слова! Козлов рассохнется и служить уже не может. Он останется без угла и без куска… Славная мысль
вам в голову пришла.
— Да говорите же что-нибудь, рассказывайте, где были, что видели, помнили ли обо мне? А что страсть? все мучает — да? Что это у
вас, точно язык отнялся? куда девались эти «волны поэзии», этот «рай и геенна»?
давайте мне рая! Я счастья хочу, «жизни»!
— Не смейте, я не хочу! — сильно схватив его за руку, говорила она, —
вы «раб мой», должны мне служить…
Вы тоже не
давали мне покоя!