Неточные совпадения
— Иной раз и убрал бы, да
вы же сами не
даете, — сказал Захар.
— Они говорят:
вы уж с месяц, говорят, обещали, а все не съезжаете, мы, говорят, полиции
дадим знать.
— Ну так, хотите, Миша другую лошадь
вам даст?
— Не могу,
дал слово к Муссинским: их день сегодня. Поедемте и
вы. Хотите, я
вас представлю?
— А! — встретил его Обломов. — Это
вы, Алексеев? Здравствуйте. Откуда? Не подходите, не подходите; я
вам не
дам руки:
вы с холода!
— Что за рано! Они просили в двенадцать часов; отобедаем пораньше, часа в два, да и на гулянье. Едемте же скорей! Велеть
вам одеваться
давать?
— Дайте-ка табаку! — сказал Тарантьев. — Да у
вас простой, не французский? Так и есть, — сказал он, понюхав, — отчего не французский? — строго прибавил потом.
— Ну, там как хотите. Мое дело только остеречь
вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят леченью. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренными движениями на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с
дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.
— А
вы тут все мерзавцы, сколько
вас ни на есть! — скороговоркой сказал он, окинув всех односторонним взглядом. —
Дадут тебе чужое платье драть! Я пойду барину скажу! — прибавил он и быстро пошел домой.
— Чего пускать! — вмешался Захар. — Придет, словно в свой дом или в трактир. Рубашку и жилет барские взял, да и поминай как звали! Давеча за фраком пожаловал: «
дай надеть!» Хоть бы
вы, батюшка Андрей Иваныч, уняли его…
— Ну,
давай как есть. Мои чемодан внеси в гостиную; я у
вас остановлюсь. Я сейчас оденусь, и ты будь готов, Илья. Мы пообедаем где-нибудь на ходу, потом поедем дома в два, три, и…
— Помилуй, Андрей, — живо перебил Обломов, не
давая ему договорить, — мне ничего не стоит сказать: «Ах! я очень рад буду, счастлив,
вы, конечно, отлично поете… — продолжал он, обратясь к Ольге, — это мне доставит…» и т. д. Да разве это нужно?
—
Дайте руку, в знак, что
вы не сердитесь.
— Посмотри, Захар, что это такое? — сказал Илья Ильич, но мягко, с добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. — Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини, я не позволю! И так Ольга Сергеевна мне проходу не
дает: «
Вы любите, говорит, сор».
— Да неужели
вы не чувствуете, что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь…
дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
— Сама хозяйка, — сказал Захар, — шестой день все она. «
Вы, говорит, много цикорию кладете да не довариваете. Дайте-ко я!»
— Что
вы не
дадите на себя взглянуть, пожелать
вам доброго утра? — упрекнул Обломов.
— А если я
вам помешаю? — спросил он, взяв ее за локти и не
давая толочь.
— Я
вам сказал, что с
вами было и даже что будет, Ольга Сергевна, — заключил он. — А
вы мне ничего не скажете в ответ на мой вопрос, который не
дали кончить?
— А куда
вы с вельможей ухлопали тысячу рублей, что я
дал ему на прожитье? — спросил он. — Где же я денег возьму? Ты знаешь, я в законный брак вступаю: две семьи содержать не могу, а
вы с барином-то по одежке протягивайте ножки.
— Ах, батюшка! Привел Бог дожить до этакой радости! Поздравляем, батюшка, Андрей Иваныч;
дай Бог
вам несчетные годы жить, деток наживать. Ах, Господи, вот радости!
— Куда это
вы так рано? — спросила она, не
давая войти.
— Вот постойте,
дайте еще я положу
вам ершика: жирный такой попался! — говорила Агафья Матвеевна, подкладывая Обломову в тарелку ершика.
— Приду; как не прийти взглянуть на Андрея Ильича? Чай, великонек стал! Господи! Радости какой привел дождаться Господь! Приду, батюшка,
дай Бог
вам доброго здоровья и несчетные годы… — ворчал Захар вслед уезжавшей коляске.
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?