Неточные совпадения
—
Как же! Нынче там гулянье.
Разве не знаете: сегодня первое мая?
— А где я его сыщу?
Разве я знаю,
какое письмо вам нужно? Я не умею читать.
Сразу он никогда не подымает с пола платка или другой какой-нибудь вещи, а нагнется всегда раза три,
как будто ловит ее, и уж
разве в четвертый поднимет, и то еще иногда уронит опять.
Разве у меня такое здоровье,
как у этих «других»?
Захар тронулся окончательно последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье и хрипенье слились в этот раз в одну, невозможную ни для
какого инструмента ноту,
разве только для какого-нибудь китайского гонга или индийского тамтама.
Небо там, кажется, напротив, ближе жмется к земле, но не с тем, чтоб метать сильнее стрелы, а
разве только чтоб обнять ее покрепче, с любовью: оно распростерлось так невысоко над головой,
как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод.
— Э! — хором подхватили все. — Да
как же ничего не было? Мы-то умерли
разве?.. А лоб-то, лоб-то, вон и до сих пор рубец виден…
— Тебя бы, может, ухватил и его барин, — отвечал ему кучер, указывая на Захара, — вишь, у те войлок
какой на голове! А за что он ухватит Захара-то Трофимыча? Голова-то словно тыква…
Разве вот за эти две бороды-то, что на скулах-то, поймает: ну, там есть за что!..
— Вот уж и завтра! — начал Обломов, спохватившись. —
Какая у них торопливость, точно гонит кто-нибудь! Подумаем, поговорим, а там что Бог даст! Вот
разве сначала в деревню, а за границу… после…
—
Как кто?
Разве вы не видите?
«Боже мой! Да ведь я виновата: я попрошу у него прощения… А в чем? — спросила потом. — Что я скажу ему: мсьё Обломов, я виновата, я завлекала…
Какой стыд! Это неправда! — сказала она, вспыхнув и топнув ногой. — Кто смеет это подумать?..
Разве я знала, что выйдет? А если б этого не было, если б не вырвалось у него… что тогда?.. — спросила она. — Не знаю…» — думала.
—
Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? — говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. —
Разве это не жизнь?
Разве любовь не служба? Попробовал бы он! Каждый день — верст по десяти пешком! Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было — все по милости ее поручений!
— В чем? А вот в чем! — говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. —
Разве это не счастье,
разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о чем: я все думала,
как бы остаться одной… А теперь… и молчать вдвоем весело!
— Верьте же мне, — заключила она, —
как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад,
разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, — сказала она с уверенностью в голосе, — в месяц, с тех пор,
как знаю вас, я много передумала и испытала,
как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
—
Как не знаете?
Разве вы не чувствуете? — спросил он опять с сомнением на лице. —
Разве вы подозреваете?
Гости приехали — и то не отрада: заговорят, сколько кто вина выкуривает на заводе, сколько кто аршин сукна ставит в казну… Что ж это? Ужели то сулил он себе?
Разве это жизнь?.. А между тем живут так,
как будто в этом вся жизнь. И Андрею она нравится!
—
Как же-с? — кротко и совестливо возразил Иван Матвеевич. — Сестра убыток понесет несправедливо. Она бедная вдова, живет только тем, что с дома получит; да
разве на цыплятах и яйцах выручит кое-что на одежонку ребятишкам.
— Ты боишься, дрожишь,
как мальчик… Не понимаю!
Разве ты крадешь меня?
— Да
разве это можно забыть?
Разве это не перевернуло всю мою жизнь? Ты не видишь,
как я счастлив?
—
Разве умеет свои выгоды соблюсти? Корова, сущая корова: ее хоть ударь, хоть обними — все ухмыляется,
как лошадь на овес. Другая бы… ой-ой! Да я глаз не спущу — понимаешь, чем это пахнет!
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь,
какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да?
Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
На лице у ней он читал доверчивость к себе до ребячества; она глядела иногда на него,
как ни на кого не глядела, а
разве глядела бы так только на мать, если б у ней была мать.
— А я
разве не делал? Мало ли я его уговаривал, хлопотал за него, устроил его дела — а он хоть бы откликнулся на это! При свидании готов на все, а чуть с глаз долой — прощай: опять заснул. Возишься,
как с пьяницей.
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. —
Разве я не слыхал,
как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал! Вот я тебя! Вот постой, постой! — говорил он, нежа и лаская ребенка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
— Вон из этой ямы, из болота, на свет, на простор, где есть здоровая, нормальная жизнь! — настаивал Штольц строго, почти повелительно. — Где ты? Что ты стал? Опомнись!
Разве ты к этому быту готовил себя, чтоб спать,
как крот в норе? Ты вспомни все…
Даже, бывало, в праздничные дни, дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и в эти дни Степушка не являлся к выставленным столам и бочкам, не кланялся, не подходил к барской руке, не выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика;
разве какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
— Нет, это верно, да что в самом деле нам себе врать: это так должно быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов — это приманка без удочки; так оно и есть: подплывает карась, повертится да и уйдет, а там голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока
разве какой шершавый ерш хапнет, да уж совсем слопает. Ларка… нет, эта Ларка роковая: твой муж правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит. В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.
Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение,
какого, может быть, и не видано было на человеческом лице,
разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
—
Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много;
разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры! А вот
разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и
разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен,
как немец.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут,
как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят,
разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.