Неточные совпадения
— А я говорил
тебе, чтоб
ты купил других, заграничных?
Вот как
ты помнишь, что
тебе говорят! Смотри же, чтоб к следующей субботе непременно было, а то долго не приду. Вишь, ведь какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару
и пустив одно облако дыма
на воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя.
— Эх,
ты! Не знаешь ничего. Да все мошенники натурально пишут — уж это
ты мне поверь!
Вот, например, — продолжал он, указывая
на Алексеева, — сидит честная душа, овца овцой, а напишет ли он натурально? — Никогда. А родственник его, даром что свинья
и бестия, тот напишет.
И ты не напишешь натурально! Стало быть, староста твой уж потому бестия, что ловко
и натурально написал. Видишь ведь, как прибрал слово к слову: «Водворить
на место жительства».
— А!
Ты попрекаешь мне! Так черт с
тобой и с твоим портером
и шампанским!
На,
вот, возьми свои деньги… Куда, бишь, я их положил?
Вот совсем забыл, куда сунул проклятые!
— А
вот к тому, как ужо немец твой облупит
тебя, так
ты и будешь знать, как менять земляка, русского человека,
на бродягу какого-то…
Если нужно было постращать дворника, управляющего домом, даже самого хозяина, он стращал всегда барином: «
Вот постой, я скажу барину, — говорил он с угрозой, — будет ужо
тебе!» Сильнее авторитета он
и не подозревал
на свете.
— Захар,
на вот тебе. — Он разорвал письмо
на четыре части
и бросил
на пол.
— Ну
вот, шутка! — говорил Илья Ильич. — А как дико жить сначала
на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну
на новом месте; меня тоска загрызет, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне
и скучно… Видишь ли
ты там теперь, до чего доводил барина — а? — спросил с упреком Илья Ильич.
— Нет,
ты погоди! — перебил Обломов. —
Ты понимаешь ли, что
ты сделал?
На вот, поставь стакан
на стол
и отвечай!
— Другой — кого
ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно,
на чердаке; он
и выспится себе
на войлоке где-нибудь
на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он
и бегает день-деньской. Он, пожалуй,
и переедет
на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок
и идет… «Куда, мол,
ты?» — «Переезжаю», — говорит.
Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
—
Тебя бы, может, ухватил
и его барин, — отвечал ему кучер, указывая
на Захара, — вишь, у те войлок какой
на голове! А за что он ухватит Захара-то Трофимыча? Голова-то словно тыква… Разве
вот за эти две бороды-то, что
на скулах-то, поймает: ну, там есть за что!..
— А
вот как я скажу барину-то, — начал он с яростью хрипеть
на кучера, — так он найдет, за что
и тебя ухватить: он
тебе бороду-то выгладит: вишь, она у
тебя в сосульках вся!
Говоря это, глядят друг
на друга такими же глазами: «
вот уйди только за дверь,
и тебе то же будет»…
— Для самого труда, больше ни для чего. Труд — образ, содержание, стихия
и цель жизни, по крайней мере моей. Вон
ты выгнал труд из жизни:
на что она похожа? Я попробую приподнять
тебя, может быть, в последний раз. Если
ты и после этого будешь сидеть
вот тут с Тарантьевыми
и Алексеевыми, то совсем пропадешь, станешь в тягость даже себе. Теперь или никогда! — заключил он.
—
Вот, как приедешь
на квартиру, Иван Матвеич
тебе все сделает. Это, брат, золотой человек, не чета какому-нибудь выскочке-немцу! Коренной, русский служака, тридцать лет
на одном стуле сидит, всем присутствием вертит,
и деньжонки есть, а извозчика не наймет; фрак не лучше моего; сам тише воды, ниже травы, говорит чуть слышно, по чужим краям не шатается, как твой этот…
— За гордость, — сказала она, — я наказана, я слишком понадеялась
на свои силы —
вот в чем я ошиблась, а не в том, чего
ты боялся. Не о первой молодости
и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю
тебя, что
ты можешь еще жить для меня, — а
ты уж давно умер. Я не предвидела этой ошибки, а все ждала, надеялась…
и вот!.. — с трудом, со вздохом досказала она.
Если
ты скажешь смело
и обдуманно да — я беру назад свое решение:
вот моя рука
и пойдем, куда хочешь, за границу, в деревню, даже
на Выборгскую сторону!
—
Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я?
Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с
тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать
и не думать ни о чем; ложились бы спать
и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило
на вчера…
вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли
ты счастлив…
— Разумеется, что: отказала; он огорчился
и уехал, а я
вот теперь доканчивай дела!
На той неделе все кончится. Ну,
ты что? Зачем
ты забился в эту глушь?
— Теперь
ты уж не увидишь
на мне рубашки наизнанку, — говорил дальше Обломов, с аппетитом обсасывая косточку, — она все осмотрит, все увидит, ни одного нештопаного чулка нет —
и все сама. А кофе как варит!
Вот я угощу
тебя после обеда.
— Что ж, одному все взять
на себя? Экой
ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, — говорил он, — а меня просила сестра, по женскому незнанию дела, заявить письмо у маклера —
вот и все.
Ты и Затертый были свидетелями, вы
и в ответе!
—
На вот, я
тебе подарю, не хочешь ли? — прибавил он. — Что с нее взять? Дом, что ли, с огородишком?
И тысячи не дадут: он весь разваливается. Да что я, нехристь, что ли, какой? По миру ее пустить с ребятишками?
— Нет, не оставлю!
Ты меня не хотел знать,
ты неблагодарный! Я пристроил
тебя здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил
тебе, облагодетельствовал кругом, а
ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца!
На аренду имение взял;
вот погоди: он
тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по миру, помяни мое слово! Дурак, говорю
тебе, да мало дурак, еще
и скот вдобавок, неблагодарный!
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. — Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал!
Вот я
тебя!
Вот постой, постой! — говорил он, нежа
и лаская ребенка. Потом спустил его
на пол
и вздохнул
на всю комнату.
То же было с Обломовым теперь. Его осеняет какая-то, бывшая уже где-то тишина, качается знакомый маятник, слышится треск откушенной нитки; повторяются знакомые слова
и шепот: «
Вот никак не могу попасть ниткой в иглу: на-ка
ты, Маша, у
тебя глаза повострее!»
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним
на той неделе зван. —
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам
и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, //
И восклицанья,
и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль // Я, кажется,
тебя крестила? // А я так
на руки брала! // А я так за уши драла! // А я так пряником кормила!» //
И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Как взглянул он
на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей,
и на ноги его, походившие
на чугунные тумбы, которые ставят
на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то
тебя Бог!
вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
И вот лавчонка твоя запустела,
и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: «Нет, плохо
на свете!
Вот ты у меня постоишь
на коленях!
ты у меня поголодаешь!»
И бедный мальчишка, сам не зная за что, натирал себе колени
и голодал по суткам.