Неточные совпадения
Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников;
а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были
еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось.
Итак, отдавши нужные приказания
еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, —
а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
— Маниловка!
а как проедешь
еще одну версту, так вот тебе, то есть, так прямо направо.
Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали,
а каменного дома в два этажа все
еще не было видно.
— О, вы
еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр,
а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— Бог приберег от такой беды, пожар бы
еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь,
а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.
— Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите,
а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да
еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое;
а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да
еще и в ночное время.
— Ох, не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. —
Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся;
а рога-то длиннее бычачьих.
Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом и, съевши тут же с небольшим половину, похвалил его. И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен,
а после всей возни и проделок со старухой показался
еще вкуснее.
В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот,
а губы и руки вытер салфеткой. Повторивши это раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью, приказавши в то же время принести
еще горячих блинов.
Но зачем же среди недумающих, веселых, беспечных минут сама собою вдруг пронесется иная чудная струя:
еще смех не успел совершенно сбежать с лица,
а уже стал другим среди тех же людей, и уже другим светом осветилось лицо…
—
А вот бричка, вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. — Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь
еще выветрило.
«
А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да
еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке;
а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, — словом, начнут гладью,
а кончат гадью.
— Ну вот
еще,
а я-то в чем поеду?
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я
еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку не дай есть,
а коня ты должен накормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Сидят они на том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять за мебель и думаешь, что отроду
еще не выходило слово из таких уст;
а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!
А разогни кулаку один или два пальца, выдет
еще хуже.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались,
а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все
еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— Эх ты!
А и седым волосом
еще подернуло! скрягу Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормит людей?
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова,
а Чичиков все
еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате.
— Я давненько не вижу гостей, — сказал он, — да, признаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу,
а в хозяйстве-то упущения… да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал,
а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить,
еще пожару наделаешь.
— Ведь вот не сыщешь,
а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры!
А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. —
Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Да за что же припекут, коли я не брала и в руки четвертки? Уж скорее другой какой бабьей слабостью,
а воровством меня
еще никто не попрекал.
Мавра ушла,
а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго
еще ворочал на все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее
еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и стал писать, выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и не без сожаления подумывая о том, что все
еще останется много чистого пробела.
Подошедши к бюро, он переглядел их
еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери,
а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
«Я ему подарю, — подумал он про себя, — карманные часы: они ведь хорошие, серебряные часы,
а не то чтобы какие-нибудь томпаковые или бронзовые; немножко поиспорчены, да ведь он себе переправит; он человек
еще молодой, так ему нужны карманные часы, чтобы понравиться своей невесте!
Фонари
еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов,
а в переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим временем во всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и особенного рода существ, в виде дам в красных шалях и башмаках без чулок, которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам.
А вы что, мои голубчики? — продолжал он, переводя глаза на бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина, — вы хоть и в живых
еще,
а что в вас толку! то же, что и мертвые, и где-то носят вас теперь ваши быстрые ноги?
— „
А солдатскую шинель, — говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу кое-какое крепкое словцо, — зачем стащил? и у священника тоже сундук с медными деньгами?“ — „Никак нет, — говоришь ты, не сдвинувшись, — в воровском деле никогда
еще не оказывался“.
Да
еще пусть бы дело делал,
а то ни с того ни с другого сначала загородил околесину,
а потом задумался.
—
А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, — не нужно и переписывать.
Еще и каемка вокруг! кто это так искусно сделал каемку?
— От кого? — сказал председатель и, распечатавши, воскликнул: —
А! от Плюшкина. Он
еще до сих пор прозябает на свете. Вот судьба, ведь какой был умнейший, богатейший человек!
а теперь…
Как бы то ни было, цель человека все
еще не определена, если он не стал наконец твердой стопою на прочное основание,
а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности.
Жители города и без того, как уже мы видели в первой главе, душевно полюбили Чичикова,
а теперь, после таких слухов, полюбили
еще душевнее.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям,
а Чичиков все
еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем,
а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
А ведь на счет же крестьянских оброков или, что
еще хуже, на счет совести нашего брата.
Ближний этот был Ноздрев, и нечего сказать, он был так отделан со всех боков и сторон, как разве только какой-нибудь плут староста или ямщик бывает отделан каким-нибудь езжалым, опытным капитаном,
а иногда и генералом, который сверх многих выражений, сделавшихся классическими, прибавляет
еще много неизвестных, которых изобретение принадлежит ему собственно.
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души;
а муж мой
еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
— Милая, я сидела возле нее: румянец в палец толщиной и отваливается, как штукатурка, кусками. Мать выучила, сама кокетка,
а дочка
еще превзойдет матушку.
— Ну, вот вам
еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею.
А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
— Уж извините, Софья Ивановна! Уж позвольте вам сказать, что за мной подобных скандальозностей никогда
еще не водилось. За кем другим разве,
а уж за мной нет, уж позвольте мне вам это заметить.
Во всех отношениях приятная дама вспомнила, что выкройка для модного платья
еще не находится в ее руках,
а просто приятная дама смекнула, что она
еще не успела выведать никаких подробностей насчет открытия, сделанного ее искреннею приятельницею, и потому мир последовал очень скоро.
—
А что ж? ведь его на это станет. Вы знаете, он родного отца хотел продать или,
еще лучше, проиграть в карты.
На Руси же общества низшие очень любят поговорить о сплетнях, бывающих в обществах высших,
а потому начали обо всем этом говорить в таких домишках, где даже в глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления и
еще большие пояснения.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос,
а что, если души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые?
а он допустил совершить на них крепость да
еще сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это до сведения генерал-губернатора, что тогда?
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал,
а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку, если бы даже он и выиграл дело,
а мужики были
еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было так: что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож,
а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Например, затеявши какое-нибудь благотворительное общество для бедных и пожертвовавши значительные суммы, мы тотчас в ознаменование такого похвального поступка задаем обед всем первым сановникам города, разумеется, на половину всех пожертвованных сумм; на остальные нанимается тут же для комитета великолепная квартира, с отоплением и сторожами,
а затем и остается всей суммы для бедных пять рублей с полтиною, да и тут в распределении этой суммы
еще не все члены согласны между собою, и всякий сует какую-нибудь свою куму.