Неточные совпадения
«Проклятые грабли! — закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и подскочивши на аршин, — как
же они, черт бы спихнул с мосту отца
их, больно бьются!» Так вот как!
Приехавши
же в Диканьку, спросите только первого попавшегося навстречу мальчишку, пасущего в запачканной рубашке гусей: «А где живет пасичник Рудый Панько?» — «А вот там!» — скажет
он, указавши пальцем, и, если хотите, доведет вас до самого хутора.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать
его в руках так
же ловко, как
он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Мужик оглянулся и хотел что-то промолвить дочери, но в стороне послышалось слово «пшеница». Это магическое слово заставило
его в ту
же минуту присоединиться к двум громко разговаривавшим негоциантам, и приковавшегося к
ним внимания уже ничто не в состоянии было развлечь. Вот что говорили негоцианты о пшенице.
Парубок заметил тот
же час, что отец
его любезной не слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы склонить
его в свою пользу.
— Что ж, Хивря, хоть бы и тот самый; чем
же он сорванец?
— Э! чем
же он сорванец! Ах ты, безмозглая башка! слышишь! чем
же он сорванец! Куда
же ты запрятал дурацкие глаза свои, когда проезжали мы мельницы;
ему хоть бы тут
же, перед
его запачканным в табачище носом, нанесли жинке
его бесчестье,
ему бы и нуждочки не было.
— Все, однако
же, я не вижу в
нем ничего худого; парень хоть куда! Только разве что заклеил на миг образину твою навозом.
Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот, вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов — все это как будто требовало особенного, такого
же странного для себя костюма, какой именно был тогда на
нем.
Хоть бы сию
же минуту вздумалось
ему стать вот здесь, например, передо мною: будь я собачий сын, если не поднес бы
ему дулю под самый нос!
— Э, кум!
оно бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился
он к гостям), которым, я примечаю, столько
же, как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть так. Слушайте ж!
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так
же знакомый, как убежище лени — благословенная печь
его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от
его порога.
— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя! — Тут
он мигнул хлопцам, и те
же самые, которые сторожили
его, кинулись развязывать. — За то и ты делай, как нужно: свадьбу! — да и попируем так, чтобы целый год болели ноги от гопака.
Какой
же он хороший! как чудно горят
его черные очи! как любо говорит
он...
Черевик заглянул в это время в дверь и, увидя дочь свою танцующею перед зеркалом, остановился. Долго глядел
он, смеясь невиданному капризу девушки, которая, задумавшись, не примечала, казалось, ничего; но когда
же услышал знакомые звуки песни — жилки в
нем зашевелились; гордо подбоченившись, выступил
он вперед и пустился вприсядку, позабыв про все дела свои. Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть.
За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода странность:
он до смерти не любил пересказывать одно и то
же.
Опять, как
же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит
он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь — так на другую
же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на
нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
Староста церкви говорил, правда, что
они на другой
же год померли от чумы; но тетка моего деда знать этого не хотела и всеми силами старалась наделить
его родней, хотя бедному Петру было в ней столько нужды, сколько нам в прошлогоднем снеге.
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну, это уже и видно, что никто другой, как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и тот
же самый лукавый, — чтоб
ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Будет
же, моя дорогая рыбка, будет и у меня свадьба: только и дьяков не будет на той свадьбе; ворон черный прокрячет вместо попа надо мною; гладкое поле будет моя хата; сизая туча — моя крыша; орел выклюет мои карие очи; вымоют дожди козацкие косточки, и вихорь высушит
их.
— Видишь ли ты, стоят перед тобою три пригорка? Много будет на
них цветов разных; но сохрани тебя нездешняя сила вырвать хоть один. Только
же зацветет папоротник, хватай
его и не оглядывайся, что бы тебе позади ни чудилось.
Петро хотел было спросить… глядь — и нет уже
его. Подошел к трем пригоркам; где
же цветы? Ничего не видать. Дикий бурьян чернел кругом и глушил все своею густотою. Но вот блеснула на небе зарница, и перед
ним показалась целая гряда цветов, все чудных, все невиданных; тут
же и простые листья папоротника. Поусомнился Петро и в раздумье стал перед
ними, подпершись обеими руками в боки.
В сердцах сдернул
он простыню, накрывавшую
его голову, и что
же?
Однако
же добрые люди качали слегка головами, глядя на житье
их.
Отчего вдруг, в самый тот день, когда разбогател
он, Басаврюк пропал, как в воду?» Говорите
же, что люди выдумывают!
— Какой
же ты нетерпеливый, — говорила она
ему вполголоса. — Уже и рассердился! Зачем выбрал ты такое время: толпа народу шатается то и дело по улицам… Я вся дрожу…
А говорят, однако
же, есть где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и Бог сходит по
нем на землю ночью перед светлым праздником.
Но кто
же этот высокий человек, стоявший к
нему спиною?
— Знаю, — продолжал высокий человек, — Левко много наговорил тебе пустяков и вскружил твою голову (тут показалось парубку, что голос незнакомца не совсем незнаком и как будто
он когда-то
его слышал). Но я дам себя знать Левку! — продолжал все так
же незнакомец. —
Он думает, что я не вижу всех
его шашней. Попробует
он, собачий сын, каковы у меня кулаки.
— Что-то как старость придет!.. — ворчал Каленик, ложась на лавку. — Добро бы, еще сказать, пьян; так нет
же, не пьян. Ей-богу, не пьян! Что мне лгать! Я готов объявить это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб
он издохнул, собачий сын! Я плюю на
него! Чтоб
его, одноглазого черта, возом переехало! Что
он обливает людей на морозе…
— Карпо, отворяй комору! — сказал голова десятскому. — Мы
его в темную комору! А там разбудим писаря, соберем десятских, переловим всех этих буянов и сегодня
же и резолюцию всем
им учиним.
В размышлении шли
они все трое, потупив головы, и вдруг, на повороте в темный переулок, разом вскрикнули от сильного удара по лбам, и такой
же крик отгрянул в ответ
им. Голова, прищуривши глаз свой, с изумлением увидел писаря с двумя десятскими.
— А что до этого дьявола в вывороченном тулупе, то
его, в пример другим, заковать в кандалы и наказать примерно. Пусть знают, что значит власть! От кого
же и голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся и до других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы вогнали в огород стадо свиней, переевших мою капусту и огурцы; я не забыл, как чертовы дети отказались вымолотить мое жито; я не забыл… Но провались
они, мне нужно непременно узнать, какая это шельма в вывороченном тулупе.
Такая острота показалась не совсем глупою винокуру, и
он тот
же час решился, не дожидаясь одобрения других, наградить себя хриплым смехом.
— Дам я вам переполоху! Что вы? не хотите слушаться? Вы, верно, держите
их руку! Вы бунтовщики? Что это?.. Да, что это?.. Вы заводите разбои!.. Вы… Я донесу комиссару! Сей
же час! слышите, сей
же час. Бегите, летите птицею! Чтоб я вас… Чтоб вы мне…
Окно тихо отворилось, и та
же самая головка, которой отражение видел
он в пруде, выглянула, внимательно прислушиваясь к песне. Длинные ресницы ее были полуопущены на глаза. Вся она была бледна, как полотно, как блеск месяца; но как чудна, как прекрасна! Она засмеялась… Левко вздрогнул.
— «А вследствие того, приказываю тебе сей
же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке из вашего
же села, Ганне Петрыченковой, а также починить мосты на столбовой дороге и не давать обывательских лошадей без моего ведома судовым паничам, хотя бы
они ехали прямо из казенной палаты. Если
же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение, то тебя одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
Так
же прекрасна была земля в дивном серебряном блеске; но уже никто не упивался
ими: все погрузилось в сон.
По крайней мере, что деялось с
ним в то время, ничего не помнил; и как очнулся немного и осмотрелся, то уже рассвело совсем; перед
ним мелькали знакомые места, и
он лежал на крыше своей
же хаты.
Ну, скажешь что-нибудь подобное там, ведь тебя
же осмеют все!» Что ж бы, вы думали,
он сказал на это?
Завтра
же, с первыми колоколами к заутрене, побежит
он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.
— Надобно
же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб
ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех… Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как днем. Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!
Черт таким
же порядком отправился вслед за нею. Но так как это животное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено, что
он наехал при самом входе в трубу на шею своей любовницы, и оба очутились в просторной печке между горшками.
— Что ж ты, в самом деле, так раскричался? — произнес
он тем
же голосом, — я хочу колядовать, да и полно!
— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот
же час за
него замуж.
— А это что у вас, дражайшая Солоха? — произнес
он с таким
же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким
же порядком отскочив назад.
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть духа. «Куда я, в самом деле, бегу? — подумал
он, — как будто уже все пропало. Попробую еще средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку.
Он, говорят, знает всех чертей и все сделает, что захочет. Пойду, ведь душе все
же придется пропадать!»
Только что
он успел это подумать, Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал
ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким
же порядком отправился снова. На себя только принимал
он труд жевать и проглатывать.
«Вишь, какое диво!» — подумал кузнец, разинув от удивления рот, и тот
же час заметил, что вареник лезет и к
нему в рот и уже вымазал губы сметаною.
— Это я — твой друг, все сделаю для товарища и друга! Денег дам сколько хочешь, — пискнул
он ему в левое ухо. — Оксана будет сегодня
же наша, — шепнул
он, заворотивши свою морду снова на правое ухо.