Я еще тройной свисток — и мне сразу откликнулись с двух разных сторон. Послышались торопливые шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара — городовой, должно быть, из будки… Я спрятался в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему.
Я хотел выйти к ним, но опять почувствовал боль в ноге: опять провалился ножик в дырку!
Неточные совпадения
— Ну, каторжник… Ну, вор… нищий… бродяга… Тоже люди, всяк жить
хочет. А то что? Один
я супротив всех их. Нешто их всех переловишь? Одного пымаешь — другие прибегут… Жить надо!
Я отдал оборванцу медь, а серебро и папиросы
хотел взять, но Глеб Иванович сказал...
— Это что, толпа — баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда
хочешь повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее — кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у
меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А ты — толпа. Толпу… зимой купаться уговорю!
К десяти часам утра
я был уже под сретенской каланчой, в кабинете пристава Ларепланда.
Я с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил в московской полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном,
хотя носил погоны гражданского ведомства.
— Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки… И не из экономии
я езжу здесь, а вот из-за нее… — И погрозил дымящейся сигарищей. — Именно эти сигары только и курю… Три рубля вагон, полтора рубля грядка, да-с, — клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки и курить можно… Не
хотите ли сделаться империалистом? — предлагает
мне сигару.
Я долго не понимал сначала, чего он, собственно,
хочет, а он начал
мне способы переделки объяснять, и так-то образно, что
я сразу постиг, в чем дело.
Ну вот,
я и удумал, да так уж и начал делать: дам приказчику три копейки и скажу: «Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку и пей в свое удовольствие, сколько
хочешь».
Прошло со времени этой записи больше двадцати лет. Уже в начале этого столетия возвращаюсь
я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки — и вдруг вижу: дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент.
Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить
хотят.
Я вышел на улицу и только
хотел сесть на извозчика, как увидел моего товарища по журнальной работе — иллюстратора Н. А. Богатова.
—
Мне угодно запечатать ваш магазин.
Я мог бы это сделать и вчера, и третьего дня, но без вас не
хотел.
Я — вновь назначенный акцизный чиновник этого участка.
И по себе сужу: проработал
я полвека московским хроникером и бытописателем, а
мне и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях,
хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме того, все они имели постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.
— На Кавказе, значит, были? У нас тоже в банях есть банщик персиянин с Кавказа, вот ежели
хотите,
я его позову.
—
Я тебе дам селедку! А по морде
хочешь?
—
Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде
хочешь?
— Извиняюсь,
я первый раз в Москве.
Я студент.
Меня интересует, почему станция на пустой площади у Садовой называется «Триумфальные ворота», а это — «Тверская застава»,
хотя передо
мною Триумфальные ворота во всем их величии… Потом, что значат эти два маленьких домика с колоннами рядом с ними?
Мы свернули на Садовую. На трехминутной остановке
я немного,
хотя еще не совсем, пришел в себя. Ведь
я четыре месяца прожил в великолепной тишине глухого леса — и вдруг в кипучем котле.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки!
Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице и чтоб у
меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.)Ах, как хорошо!
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, —
я не
хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто
хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично…
Я и прежде
хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как
хотите,
я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.