Неточные совпадения
У полуторастолетних «Московских ведомостей», у газеты политической, к которой прислушивалась Европа, в это время выходило четыре тысячи номеров, из которых больше половины обязательных подписчиков. «Русских ведомостей» в этот
же год печаталось меньше десяти тысяч, а издавались
они в Москве уже двадцать лет.
Каково
же было удивление, когда на другой день утром жена, вынимая газеты из ящика у двери, нашла в
нем часы с цепочкой, завернутые в бумагу! При часах грамотно написанная записка: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». А сверху написано: «В.А. Гиляровскому». Тем и кончилось. Может быть, я и встречался где-нибудь с автором этого дела и письма, но никто не намекнул о происшедшем.
Истый казак, несмотря на столичную культуру, сказался в
нем. Ведь ни один казак никогда не спросит, куда едете или идете, — это считается неприличным, допросом каким-то, — а так, как-нибудь стороной, подойдет к этому. Слово
же «куда» прямо считается оскорблением.
— Ну, а как
же… — заикнулся я, но
он меня перебил...
— Да вот так
же, вам всегда везет, и сейчас тоже! Вчера приехал ко мне мой бывший денщик, калмык, только что из полка отпущенный на льготу! Прямо с поезда, проездом в свой улус, прежде ко мне повидаться, к своему командиру… Я еду на поезд — а
он навстречу на своем коне… Триста монет
ему давали в Москве — не отдал! Ну, я велел
ему дожидаться, — а вышло кстати… Вот
он вас проводит, а потом и мою лошадь приведет… Ну, как, довольны? — и хлопнул меня по плечу.
Сидя третий день в номере «Европейской гостиницы», я уже кончал описание поездки, но вспомнил о цепях Стеньки Разина, и тут
же пришло на память, что где-то в станице под Новочеркасском живет известный педагог, знающий много о Разине, что зовут
его Иван Иванович, а фамилию
его и название станицы забыл.
На несчастье Ивана Ивановича, в реальном училище учились два племянника Святополка, франтики и лентяи. Иван Иванович два года подряд оставлял
их в одном и том
же классе, несмотря на то, что директор, по поручению Святополка, просил Ивана Ивановича поставить
им на выпускном экзамене удовлетворительный балл...
Это
же было и с
его предшественником, другим Тимофеевичем, Ермаком. Ермак — прозвание,
его имя было Ермил. «Атаманом быть Ермилу Тимофеевичу», — поют в одной песне. В другой Ермак о себе: «Я шатался, мотался, Ермил, разбивал я, Ермил, бусы-корабли». Это было в донской
его период, а потом, когда
он на Волге и в Сибири прославился, — из Ермила стал Ермаком. На Дону и на низовьях Волги это было особенно в моде.
И бросишь иногда шутку или экспромт, который тут
же наберут потихоньку, — и заходит
он по рукам.
Любили стихи наборщики. В свободные минуты просили меня прочесть
им что-нибудь, и особенно «Стеньку Разина». Когда
же справляли 25-летний юбилей метранпажа А.О. Кононова, то ко мне явилась депутация от наборной с просьбой написать
ему на юбилей стихи, которые
они отпечатали на плотной бумаге с украшением и поднесли юбиляру.
У меня
же он ограничивался ежедневным доставлением из типографии «Полицейских ведомостей», в которых сообщалось о приехавших и выехавших особах не ниже четвертого класса.
Через год Н.П. Чугунов отомстил мне. Когда моя книга «Трущобные люди» была сожжена,
он мне в той
же корректорской при всех сказал...
За мной возвышалось полотно той
же самой дороги, и на
нем кипела жизнь: снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись.
Нашли офицера с простреленной головой. Тут
же валялся револьвер казенного образца. Медицинский персонал ходил по полю и подавал помощь тем, у кого были признаки жизни.
Их развозили по больницам, а трупы на Ваганьково и на другие кладбища.
Было время, когда «Современные известия» были самой распространенной газетой в Москве и весьма своеобразной: с одной стороны, в
них печатались политические статьи, а с другой —
они с таким
же жаром врывались в общественную городскую жизнь и в обывательщину. То громили «Коварный Альбион», то с не меньшим жаром обрушивались на бочки «отходников», беспокоивших по ночам Никиту Петровича Гилярова-Платонова, жившего на углу Знаменки и Антипьевского переулка, в нижнем этаже, окнами на улицу.
Ее место заступил новый управляющий, неизвестно кем рекомендованный, на которого друзья и сотрудники жаловались Никите Петровичу и советовали
его учитывать, но Н.П. Гиляров-Платонов отвечал всем одно и то
же...
«Московские ведомости» то и дело писали доносы на радикальную газету,
им вторило «Новое время» в Петербурге, и, наконец, уже после 1 марта 1881 года посыпались кары: то запретят розницу, то объявят предупреждение, а в следующем, 1882, году газету закрыли административной властью на шесть месяцев — с апреля до ноября. Но И.И. Родзевич был неисправим: с ноября газета стала выходить такой
же, как и была, публика отозвалась, и подписка на 1883 год явилась блестящей.
Обидно это было «кандидату в городские головы». Иронизировали над
ним и юмористические журналы. Особенно
же его прямо-таки убила карикатура, пущенная Н.И. Пастуховым в своем юмористическом журнале «Колокольчик».
Перевели Пентефрия к фараонову двору и самую что ни на есть высшую должность дали
ему: после фараона
он самым что ни есть первым человеком в стране стал, а Иосиф Прекрасный сделался
его первым помощником в делах управления страной. Штюрмер стал председателем совета министров, а Гурлянд
его вторым «я». Арсений
же Гуров, конечно, растаял и исчез со страниц «Новостей дня».
Позднее я узнал, что это один из ростовщиков популярного антрепренера М.В. Лентовского.
Он держал для видимости довольно приличный винный погребок и гастрономический магазин, а на самом деле был шулер и ростовщик. От одного из таких
же типов, тоже шулера, я узнал, что брюнет до этого, имея кличку Пашки-Шалуна, был карманником у Рязанского вокзала, а позднее работал по этим
же делам в поездах. Я об этом рассказал Н.И. Пастухову.
Но эта радость долго не приходила. В стихах этой
же книжечки говорит Н.И. Пастухов об единственной утехе, которая скрашивала
его тяжелые дни...
По нескольку суток, днем и ночью,
он ездил в лодке по реке, тут
же спал на берегу около костра, несмотря ни на какую погоду. Даже по зимам уезжал ловить и в двадцатиградусные морозы просиживал часами у проруби на речке.
— Какое
же это самоубийство, когда
он жив остался?! Врешь все! — напустился раз Н.И. Пастухов на репортера С.А. Епифанова, который сообщил о самоубийстве студента, а на другой день выяснилось, что это было только покушение на самоубийство.
— Да как
же, Николай Иванович,
его замертво в больницу увезли, только к утру
он стал подавать признаки жизни!
— Федя, — обратился
он к своему редактору Ф.К. Иванову, — чего
же он у нас не пишет! Позови
его! Пусть пишет!
Ставши миллионером,
он не менял своих привычек, так
же репортерствовал сам, как и прежде, и добывал такие сведения, которых добыть никто не мог.
— Я бы принес, Николай Иванович, да ведь вы подведете, как тогда с Гужоном было,
он сдал вам объявление, а вы в том
же номере и написали, что завод Гужона всю Москву-реку заразил из потайных труб нечистотами.
— Что
же, меня купили объявлениями? Все равно выругаю
их, кто заслуживает. Кто рыбу морит в реке, народ отравляет, я о
них за объявления молчать буду?
— Что
же, тем кормятся! На казенное жалованье не проживешь! — оправдывал
он взяточников, не стесняясь с
ними в обращении.
Ну, я
ему: «Что
же делать, Павел Михайлович, в долгу не останусь, научите!»
— Где
же при тебе, охотничек, собачка? — вдруг спросил
он у меня, и озадачил, да выручил Богданов...
Все говорили в один голос и все одно и то
же, и, что рассказали
они, повторили мне впоследствии и остальные гусляки.
И расказнил! На другой день появился последний фельетон: конец Чуркина, в котором свои
же разбойники в лесу наклонили вершины двух берез, привязали к
ним Чуркина и разорвали
его пополам.
В
нем было столько
же оригинального и своеобразно хорошего, сколько и непереносимо дурного, и все это скрывалось под грубой оболочкой не строго культурного человека.
С годами Н.И. Пастухов стал и не так доступен, и с виду как будто не так отзывчив, но в душе
он оставался тем
же, и кажущаяся перемена в
нем была вызвана слишком большими уступками и лестью близко к
нему стоявших и беспощадно эксплуатировавших
его лиц.
Характерный эпизод этого оригинального привета и
его не менее оригинального перевода быстро облетел весь стол и в тот
же день сделался достоянием всего съехавшегося общества.
Сын, никогда не разлучавшийся с отцом, сам был к
нему горячо привязан и, узнав о внезапной болезни отца, занемогшего на одной рыбной ловле, за Пушкином, куда
он поехал после похорон дочери, тотчас
же отправился, чтобы перевезти больного отца в Москву.
В тех
же креслах
его подкатили к окну, из которого
он увидел сына, когда гроб
его вынесли из дома.
У вас
же в Москве, взять хоть Хитров рынок,
ими хоть пруд пруди.
— Что
же, я поговорю с цензором. Это зависит только от
него, как
он взглянет, так и будет, — сказал мне председатель цензурного комитета.
Редакция сатирического и юмористического журнала «Зритель» помещалась на Тверском бульваре в доме Фальковской, где-то на третьем этаже. Тут
же была и цинкография В.В. Давыдова. В.В. Давыдов был всегда весь замазанный, закоптелый, высокий и стройный, в синей нанковой, выгоревшей от кислоты блузе, с черными от работы руками, — похожий на коммунара с парижских баррикад 1871 года. По духу
он и действительно был таким.
Выходил В.В. Давыдов и тут
же приносил пачку материала. Обсуждали каждую мелочь вместе. Записывали экспромты, остроты, шутки. В.В. Давыдов был все — и редактор, и секретарь, и кассир. Когда были в кармане деньги,
он выворачивал все на стол и делил кому что следует, а иногда прямо заявлял...
Покорный своей незатейливой доле,
Дворник сидит и спит.
И снится
ему: на российском престоле
Такой
же безграмотный дворник сидит.
— Вот то-то! А
он принят у
его сиятельства князя Владимира Андреевича. Что
же тогда мне будет, если
он пожалуется князю?
После подписки, когда появлялись деньги, появлялись и сотрудники. Такое
же тяжелое положение журнала было после смерти Ф.Б. Миллера, а в 1881 году наследники продали журнал кому-то, а затем
он перешел к Александру Викторовичу Насонову.
Как только вспомню эти строки, так сейчас
же приходит на ум солидный, чистенький-чистенький немец с брюшком, в цветном жилете с золотой цепью, блондин, с вьющейся бородой, гладко причесанный, с большими серыми глазами, которыми как-то особо убедительно
он всегда смотрел в глаза собеседника.
— У кого печатаете? У бывшего кабатчика, безграмотного Пастухова, и у московского цехового мещанина из евреев Липскерова? Уж если у
них дело пошло, как
же у вас не пойдет! Открывайте газету, всех забьете!
— Сделал
он все так
же, как тот немец, который исподволь фоксу хвост рубил.
Было время, когда точно так
же и «Русская мысль» и «Русские ведомости» относились и к Антону Чехову, а потом к
нему на поклон пришли.
В десять ужин, а после ужина уходит в кабинет и до четырех часов стучит на своем «ремингтоне». Летом тот
же режим — только больше на воздухе. Любитель цветов, В.М. Лавров копается в саду, потом ходит за грибами, а по ночам делает переводы на русский язык польских писателей или просматривает материалы для очередного номера журнала, которые
ему привозили из редакции.