Неточные совпадения
— Ред.)], куда доступ был
только зимой, по тайным нарубкам на деревьях, которые чужому и не приметить, а летом на шестах пробираться приходилось,
да и то в знакомых местах, а то попадешь в болотное окно, сразу провалишься — и конец.
— Анафеме предали! Не анафеме, а памятник ему поставить надо! И дождемся, будет памятник! И не один еще Стенька Разин, будет их много, в каждой деревне свой Стенька Разин найдется, в каждой казачьей станице сыщется, — а на Волге сколько их!
Только надо, чтобы их еще больше было, надо потом слить их —
да и ахнуть! Вот
только тогда-то все ненужное к черту полетит!
Китаев улыбался своим беззубым ртом. Зубов у него не было: половину в рекрутстве выбили
да в драках по разным гаваням, а остатки Фофан доколотил. Однако отсутствие зубов не мешало Китаеву есть не
только хлеб и мясо, но и орехи щелкать: челюсти у него давно закостенели и вполне заменяли зубы.
— А райские сады Фофан так устраивал: возьмет
да и развесит провинившихся матросов в веревочных мешках по реям… Висим и болтаемся… Это первое наказание у него было. Я болтался-болтался как мышь на нитке… Ну, привык, ничего — заместо качели,
только скрюченный сидишь, неудобно малость.
— Неудивительно, батенька! Такого Идиота, как я, вы не увидите. Нас
только на всю Россию и есть два Идиота — я
да Погонин.
—
Да нешто это наш бичевник!.. Пароходы съели бурлака…
Только наш Пантюха все еще по старой вере.
Да я никакого значения деньгам не придавал, а тосковал
только о том, что наша станица с Костыгой не состоялась, а бессмысленное таскание кулей ради заработка все на одном и том же месте мне стало прискучать.
— Ладно, поедем.
Только сбегаю, прощусь с товарищами, славные ребята,
да возьму скарб из мурьи.
Да и до писания ли было в той кипучей моей жизни! Началось с того, что, надев юнкерский мундир, я даже отцу писал
только по нескольку строк, а казарменная обстановка не позволила бы писать, если и хотелось бы.
Одеяла были
только у тех, кто получал их тоже из дому,
да и они то исчезали, то снова появлялись.
Раз
только посчастливилось завести знакомство в семейном доме,
да окончилось это знакомство как-то уж очень глупо.
И не раз бывало это с Орловым, — уйдет дня на два, на три; вернется тихий
да послушный, все вещи целы — ну, легкое наказание; взводный его, Иван Иванович Ярилов, душу солдатскую понимал, и все по-хорошему кончалось, и Орлову дослужить до бессрочного
только год оставалось.
В последнем классе я уже сгибал легко серебряные пятачки и с трудом гривенники, но не хвастался этим. Раз
только, сидя вдвоем с отцом, согнул о стол серебряный пятачок, а он просто, как будто это вещь уж самая обыкновенная, расправил его
да еще нравоучение прочитал...
Пью чай, в голове думушка: где бы ночевать?.. Рассматриваю моего спящего соседа, но мне видна
только кудлатая голова, вся в известке,
да торчавшие из-под головы две руки, в которые он уткнулся лицом. Руки тоже со следами известки, въевшейся в кожу.
Мы разговаривали
только о текущем, не заглядывая друг другу в прошлое. Любил он
только сказки слушать — у нас сказочник был, бродяжка неведомый. Суслик звать. Кто он — никому было не известно,
да и никто не интересовался этим: Суслик
да Суслик.
Степь
да небо. И мнет зеленую траву полудикий сын этой же степи, конь калмыцкий. Он
только что взят из табуна и седлался всего в третий раз… Дрожит, боится, мечется в стороны, рвется вперед и тянет своей мохнатой шеей повод, так тянет, что моя привычная рука устала и по временам чувствуется боль…
Здесь
только я, степь
да небо.
На Волге в бурлаках и крючниках мы и в глаза не видали женщин, а в полку видели
только грязных баб, сидевших на корчагах с лапшой и картошкой около казарменных ворот,
да гуляющих девок по трактирам, намазанных и хриплых, соприкосновения с которыми наша юнкерская компания прямо-таки боялась, особенно наслушавшись увещаний полкового доктора Глебова.
Огромные снаряды не рвались, попадая в болото, разорвались
только два,
да и то далеко от солдат.
—
Да часа в три дойдете.
Только идите по мокрому песку, не сворачивайте в лес, а то, как попадете на траву, провалитесь, засосет.
Кочетова, с которым уже встречались в отряде, я разбудил. Он целыми днями слонялся по лесу или спал. Я принес с собой три бутылки спирта, и мы пробеседовали далеко за полночь. Он жаловался на тоскливую болотную стоянку, где, кроме бакланов
да бабы-птицы, разгуливавшей по песчаной косе недалеко от бивака, ничего не увидишь. Развлечения — охота на бакланов, и
только, а ночью кругом чекалки завывают, за душу тянут…
—
Да, талант…
только не на сцене… Вы — поэт.
И все это у меня выходило очень просто, все уживалось как-то, несмотря на то, что я состоял репортером «Московского листка», дружил с Пастуховым и его компанией. И в будущем так всегда было, я печатался одновременно в «Русской мысли» и в «Наблюдателе», в «Русских ведомостях» и «Новом времени»… И мне, одному
только мне, это не ставилось в вину,
да я и сам не признавал в этом никакой вины, и даже разговоров об этом не было.
Только как-то у Лаврова Сергей Андреевич Юрьев сказал мне...
—
Да, знаешь, в день коронации и вдруг «Горькая судьбина»… Пусть она на второй, на третий день идет.
Только не в первый.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину,
да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю
только старой няне, // Подруге юности моей, //
Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я;
да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
А что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я
только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
—
Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он, что Селифан подгулял.