Неточные совпадения
Кругом избы, двора с крепкими тесовыми воротами и высоким забором,
за которым находится надворная постройка, идет огороженный невысоким тыном огород и сад — пчельник; далее же лежат пашни; их площадь не определена, сколько сил и зерна хватит, столько и сеют — земли не заказанные, бери — не хочу. Занял
то или другое количество десятин —
все твои, отсюда и слово «заимка».
Ввиду
того, что на прииске Толстых
за доставляемое золото давали «божеские цены», приискателей-крестьян вокруг него собрался почти целый поселок, с маленькою деревянною церковью, существующей уже десятки лет, чуть ли не с первых годов открытия прииска, который в течение этих лет
все более и более уходил в глубь тайги, вследствие заявления
все новых и новых площадей.
Потеря любимой жены, случившаяся
за десять лет перед
тем, сильно повлияла на него: он сделался угрюм и неразговорчив, удалился из общества и
всю свою любовь сосредоточил на маленькой Маше, оставшейся после смерти матери десятилетним ребенком.
— Она будет очень рада вас видеть… Моя жена, как и я, не забывает добра. Она и я помним
все то, что сделали для нас вы и ваш отец,
за которого я готов отдать свою душу. Знаете ли вы, барышня, что ваш батюшка составил мое счастье и спас мне жизнь?
— Незачем и спрашивать… Я знаю моего сына…
За что он примется, так уже сделает на отличку… Что заберет себе в голову,
того достигнет… Он и теперь
все твои дела знает, как свои пять пальцев, и может прекрасно заменить старика Гладких…
— Я
все думаю о молитве, которой выучила меня мать и которую я припомнил на могиле моего отца… Мне не ясен
весь ее смысл… «Прости
тому, кто сделал меня сиротою, пошли утешение
тому, кто
за него несет наказание…» Что это значит? Я не понимаю.
Если он теперь
все откроет своей дочери,
то должен будет назвать и настоящего виновника убийства,
за которое был осужден. Захочет ли тогда Татьяна Петровна жить в доме Толстых, где она привыкла к неге и роскоши. Что может он, ее отец, предоставить ей взамен?
— Да, это я, старина, ты, видимо, не ждал меня… Ты эти дни забыл дорогу в высокий дом, и я пришел тебе о нем напомнить… Прежде
всего благодарю тебя
за то, что ты спас мне жизнь и вернул Тане ее лучшего друга и верного защитника… Я еще вчера ей сказал о твоей услуге мне, незабываемой услуге, умолчав, впрочем, о подробностях… Они бы только перепугали ее.
— Наградой
за все было мне и
то, что я ее видел, счастливую и прекрасную…
Было уже
за полночь. Движимый какой-то неведомой силой, Егор Никифоров пошел к дороге, к
тому месту, где четверть века
тому назад, вел беседу с умирающим Ильяшевичем. Здесь он лег на траву и задумался.
Все прошедшее мелькало в его уме, как в калейдоскопе. Его глаза были опущены вниз. Вдруг длинная тень легла на зеленой траве, ярко освещенной луной. Он быстро поднял голову и в двух шагах от себя увидал высокую, темную фигуру женщины.
— Он раскаялся во
всем… Не вас он теперь проклинает, а свою горячность, которая разбила
всю и его, и вашу жизнь… Он довольно наказан
за свое преступление… Мучимый день и ночь угрызениями совести, он уже десятки лет не знает покоя… Видели ли вы его когда-нибудь с
тех пор, как ушли из дому?
— Это так же верно, как
то, что я стою перед тобой… Она в него втюрилась… а у навозника, конечно, кроме инженерского мундира, нет
за душой ни гроша, и он рассчитывает на хорошее приданое… Иначе быть не может, так как Татьяна вчера вдруг повеселела, а
то все ходила, повеся нос и распустив нюни, а ее крестный папенька поехал сегодня
за женихом… Это ясно, как день.
Он стал делать нужные распоряжения. В Завидово послали
за простым гробом, чтобы в нем перевезти тело в К., где должны были быть похороны. Перевоз тела назначили на другой день, а до
тех пор тело обмыли и положили на стол в зале, куда допускали
всех проститься с покойником.
Ждать ему пришлось недолго, так как Семен Порфирьевич, услыхав шум бегства Семена Семеновича, вообразил, что
весь дом проснулся, бросил полузадушенного Петра Иннокентьевича и, не воспользовавшись ни одним золотым, убежал из дома почти следом
за своим сыном и по
той же дороге.
Произошла отвратительная борьба. Явная опасность придала Семену Порфирьевичу, и без
того отличавшемуся недюжинной силой, еще большую, и в
то время, когда сын обхватил его поперек тела, чтобы повалить на землю, отец схватил его обеими руками
за горло и сдавил из
всей силы.
— Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал всё, и она затоптала всё в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу
за всё то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в голосе.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А
все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с
той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не
то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Тебе
все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не
то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и
все светские… Только я, право, боюсь
за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Глеб — он жаден был — соблазняется: // Завещание сожигается! // На десятки лет, до недавних дней // Восемь тысяч душ закрепил злодей, // С родом, с племенем; что народу-то! // Что народу-то! с камнем в воду-то! //
Все прощает Бог, а Иудин грех // Не прощается. // Ой мужик! мужик! ты грешнее
всех, // И
за то тебе вечно маяться!