Неточные совпадения
— Мне кажется, что
это совершенно лишнее, когда у меня есть все необходимые бумаги и формальный паспорт, удостоверяющие кто я
такой, и
если желают проверить подлинность
этих документов, то достаточно, мне думается, телеграфировать тем официальным лицам, которые их выдали, начиная с русского консула в Триесте господина Малейна, который меня лично знает и подтвердит не только подлинность выданного им мне паспорта, но и опишет мои приметы, что докажет, что я именно то лицо, за которое себя выдаю.
Конечно, он не посмотрел бы на
это и решился бы все-таки исполнить задуманное,
если бы к вечеру не усилился ветер и не взволновал бы до тех пор спокойное море.
Если же мы, русские, были до сих пор
так близоруки, что увлекались Западом, но
этот самый Запад, мудрый, отживающий, хорошо видит и понимает силу и великую будущность России.
Между прочими разъяснениями, он передал ему, что
если он желает довольствоваться на собственный счет, то может
это сделать и даже получить более комфортабельно меблированную комнату,
так называемую «pistole», с платою по десяти сантимов в день, то есть три франка в месяц.
— Удайся нам убедить суд, — начал снова Николай Герасимович, — что я действительно проживал во Франции, а не в Бельгии под чужим именем, добейся я
таким образом оправдательного приговора по обвинению в ношении чужого имени, тогда
если я и буду обвинен по делу об оскорблении полиции, то под именем маркиза де Траверсе, а не Савина, и
этот приговор суда будет мне служить самым лучшим доводом против требуемой Россией моей выдачи: требуют не маркиза де Траверсе, а Савина, с которым я в силу уже приговора бельгийского суда, ничего общего иметь не буду…
— Так-то, пожалуй, и
так… Я понимаю, что для вас
такое решение очень важно и готов построить защиту на
этой почве, но должен предупредить вас, что она очень зыбка, и
если защита не удастся, что очень возможно, суд вас не пощадит и присудит к высшей мере наказания… Примите в расчет и
это.
Если общественное мнение порицает и суд наказывает
так строго за
такого рода проступок частных лиц, то как же они должны порицать лиц официальных, настолько забывающихся, что позволяют себе во время исполнения своих служебных обязанностей оскорблять женщину, тем более, не давшую на
это ни малейшего повода, как было в данном разбираемом нами случае.
Русские власти
таким образом были введены в ошибку и
если и требовали выдачи Савина, то при
этом полагались на полную компетентность бельгийских властей, как в вопросе о тождестве арестованного лица с разыскиваемым ими Савиным,
так и в вопросе о самой выдаче.
—
Если так не ведут… то вот, как бьют… — уже положительно рявкнул Николай Герасимович и с
этим словом влепил редактору полновесную пощечину…
Николай Герасимович дошел в своих воспоминаниях до
этого момента своего прошлого, — момента, с которого мы начали свой рассказ, — после возвращения его из конторы дома предварительного заключения, где он,
если припомнит читатель,
так неожиданно встретил друга своей юности, свою названную сестру Зиновию Николаевну Ястребову.
— Очень многим! Всем! С той минуты, как я вас увидел, меня охватило чувство, которого я не испытывал никогда. Даже образ Нади отошел от меня на второй план и утонул в сиянии вашей чистоты!
Если она не хочет спасти меня, сделайте
это вы. Для вас
это возможно. Полюбить меня вы не можете,
так будьте мне хоть другом.
Состояние молодого графа, во владение которым он вступал в случае женитьбы до тридцатилетнего возраста также входило в деловые расчеты старика Алфимова, не знавшего, что на
это состояние уже начата атака
таких если не сильных, но зато искусных противников, как Матильда Руга и граф Стоцкий.
—
Если так, то я способен на все жертвы… Я женюсь на ней, хотя бы от
этого рушилось все счастье моей жизни.
— Это-то все-таки… А вот вы говорите выбрать себе девушку по душе… Где выбрать-то? Из кого?.. Девушки-то нынче пошли какие-то, и как назвать, не придумаешь… Ежели образованная,
так в министры метит. Какая уж она жена?
Если немножко лоску понабралась, шелк да бархат подавай, экипажи, развлечения, а совсем уж необразованную, простую, как бы только для кухни, тоже взять зазорно… Словом с ней не перекинешься… Никому не покажешь ее… Вот тут и задача…
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить он меня не может — он любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему было бы больно,
если бы лучшая подруга его жены была одета хуже ее. И при
этом он
так был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
— Что же из
этого?
Если бы
это и было
так, хотя я не знаю
этого… Но я убеждена, что
если бы что и было до брака, то после него графиня останется до гроба верна своему мужу…
— Как знать…
Эта девушка производит на меня одуряющее впечатление… Вам я признаюсь,
так как хочу просить вашего содействия,
если только вы сами…
Если бы человек, который совершил преступление, получил бы хороший урок, который убедил бы его, что поступать
таким образом не только скверно, но и невыгодно, и при
этом он сохранил бы все свои силы для жизни без унижений, то он, конечно, другой раз не поддался бы соблазну.
— Я знаю его, Матильда Францовна, но не знаю, зачем вы мне
это сообщаете… — проговорила Надежда Корнильевна, глядя ей в глаза, спокойно, гордо и холодно, — хотя знаю также, что
если вы передадите
это и моему мужу, то ошибетесь в расчете… Он верит мне, и между нами нет тайн… И скоро он окончательно научится различать своих истинных друзей от
таких, которые его эксплуатируют.
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать,
так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он говорит, что
если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему
этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам
этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
Анна Александровна знала Ивана Корнильевича и не могла допустить мысли, что
этот почти мальчик,
если не по летам, то по виду, вежливый, предупредительный, мог быть не только вором, но даже убийцей человека, который к нему относился с
такою сердечностью.
— Его невиновность обнаружится…
Это так же верно, как то, что есть Бог, — сказала Дубянская. — Но
если бы силы ада и одолели, я во всяком случае буду его женой…
— Сохрани меня Бог подать
такой совет… Невиновность должна всегда обнаружиться… Я говорю только, что ваше показание следователю не даст ему возможности начать обвинение против потерпевшего, каким является в данном случае молодой Алфимов, и превратить его в обвиняемого,
если этого, конечно, потребует его отец.
— Верно, верно, я говорю не из фатовства, а искренно. Мне было
так тяжело… Теперь я ожил… Долинский дал мне инструкции, к вам я приехал за другими… С завтрашнего дня начинаю тщательные полицейские розыски и не будь я Савин,
если не выведу их всех на чистую воду. Жениха вашего сделаю чище хрусталя…
Это возмутительная история.
— И нет тут никаких «но»…
Если же вы будете молчать до поры до времени, я даже не прошу молчания навсегда, то… Вот что, я не
так прост, как выгляжу. Я следил за выражением вашего лица, когда говорили о деле
этого кассира Сиротинина, и понял, что, несмотря на то, что вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», — вы интересуетесь
этим делом. Отвечайте же прямо, правда?
— Лиза, — вдруг сделавшись необычайно серьезным, сказал Дмитрий Павлович, —
если у тебя
такая мысль, на которую намекнул мне следователь, то оставь
эту мысль…
Это невозможно даже допустить…
— Поймите, наконец, что
если вы и правы, и я подал ему некоторые советы в
этом деле, но ведь они клонились в его пользу, а не в ущерб. Человек склонен следовать
таким советам, вы же желаете, чтобы я заставил его накинуть себе петлю на шею, не могу же ручаться я, что он согласится.
— Что ты стал, словно мокрая курица? — заметил ему он. — Втюрился, что ли, в какую бабу,
так скажи, мигом обвенчаю,
если мало-мальски подходящая, для нас с тобой
этот товар не заказан, дорогих нет, всяких купим.
— Ничего… Здесь только с
этого времени начинается работа…
Если не хотите больше спать, давайте я помогу вам переодеться и спустимся вниз… Там уже собрались гости… Слышите, какой содом пошел… Вот и увидите здешние порядки… Ведь и я была когда-то
такая, как и вы…
—
Так,
так,
это разузнать надо, — как бы про себя пробормотал старик. — Что же,
если она хорошая девушка, я не прочь, — сказал он графу.
— Ползай на коленях и проси прощенья не у меня, а у
этого честного человека, которого ты безвинно заставил вынести позор ареста и содержания в тюрьме… Которого ты лишил свободы и хотел лишить чести. Вымаливай прощенья у него…
Если он простит тебя, то я ограничусь изгнанием твоим из моего дома и не буду возбуждать дела,
если же нет, то и ты попробуешь тюрьмы, в которую с
таким легким сердцем бросил преданного мне и тебе человека…
Это были,
если можно
так выразиться, двойственные слезы.
— В
этом случае он справедлив,
если бы он покрыл сына, то тень на Дмитрие все-таки бы осталась, — заметила Сиротинина.
—
Так и пусть сумеет сам вынести пользу себе из
этого наказания… Не маленький, понимать должен…
Если же сам в петлю полезет, туда ему и дорога… Худая трава из поля вон, — раздражительно сказала старушка.
«Возврат к прошлому, — между прочим говорилось в письме, — невозможен,
так как
если воспоминание об моей артистической деятельности в Петербурге, которую я предприняла исключительно для тебя, вызывало в тебе сомнения, омрачившие последние дни нашей жизни, а между тем я была относительно тебя чиста и безупречна, то о настоящем времени я в будущем уже не буду иметь право сказать
этого».
— Вам может показаться с моей стороны бессердечным, что я
так говорю все
это на другой день по получении известия о смерти мужа, да еще
такой страшной, трагической смерти, но что делать,
если он сам сделал меня по отношению к нему
такой бессердечной…