Неточные совпадения
Князья Шуйские, Бельские и Глинские были главными виновниками
всех неурядиц во
время малолетства великого князя, от которых страдал народ православный. Они
своим недостойным поведением подавали дурные примеры восприимчивому от природы Иоанну.
Князь Никита не испытал семейных огорчений, как не испытал и сладостей семейной жизни: он был, как сам называл себя, «старым холостяком», отдававшим
всю свою жизнь исключительно делам государственным и придворным интригам, что было в описываемое нами
время нераздельно. Его сердце и ум были всецело поглощены колоссальным честолюбием, но в первом, впрочем, находили себе место привязанность к брату и нежная любовь к племяннице.
Хотя и его думы, как думы
всех государственных деятелей того
времени, были заняты переживаемой отечеством тяжелой, едва начавшейся, но угрожавшей
своими последствиями годиной, но к этим думам не было примешано личного беспокойства.
Громче и настойчивее заговорили в том же духе после 3 января 1565 года, когда присланный Иоанном чиновник Константин Поливанов вручил митрополиту грамоту царя, в которой тот описывал
все мятежи, неустройства и беззакония боярского правления во
время его малолетства, доказывал, что они расхищали казну, земли, радели о
своем богатстве, забывая отечество, что дух этот в них не изменился, что они не перестают злодействовать, а если он, государь, движимый правосудием, объявляет гнев недостойным, то митрополит и духовенство вступаются за виновных, грубят, стужают [«Стужать» — надоедать — выражение летописца.
— Вот вы когда опомнились! — засмеялся князь Василий горьким хохотом. — А кто подготовил
все ныне происходящее? Плоды чьей работы пожинаете вы в настоящее
время? Чьих, как не
своих собственных рук?
Несмотря на раннее развитие тела, мысли о существе другого пола, долженствующем пополнить ее собственное «я», не посещали еще юной головки, хотя за последнее
время, слушая песни
своих сенных девушек, песни о суженых, о молодцах-юношах, о любви их к
своим зазнобушкам,
все ее существо стало охватывать какое-то неопределенное волнение, и невольно порой она затуманивалась и непрошеные гости — слезы навертывались на ее чудные глаза.
Образ красивого, статного юноши, воспеваемого песнями, лишь порой мелькал в ее девичьем воображении. Более
всех из виденных ею мужчин под этот образ подходил Яков Потапович, но его, товарища детских игр, она считала за родного, чуть не за сводного брата и не могла даже вообразить себе его как
своего суженого, как того «доброго молодца», что похищает, по песне, «покой девичьего сердца». Спокойно, до последнего
времени, встречала она его ласковый взгляд и слушала его тихую, сладкую речь.
В слепом озлоблении на
всех и на
вся, Григорию Семенову казалось, что князь Прозоровский, приютивший в
своем доме его «погубительницу» — красавицу Танюшу, образ которой не уничтожили в его сердце ни
время, ни расстояние, является почти главным виновником его несчастия, его «пагубы».
Он не задумывался над тем, что жена его была жива и от нее было у него две дочери и сын, семнадцатилетний юноша,
весь в мать, с красивым, честным, открытым лицом, не наследовавший, по счастью, ни одного из позорных свойств
своего родителя. Развестись с женой, даже умертвить ее — было так легко исполнимо и совершенно безнаказанно в те жестокие
времена.
Такими ужасами, передаваемыми нам летописцами того
времени, хотел заглушить Григорий Лукьянович бурю страсти в
своем лютом сердце, но и потоками лившейся по мановению его руки крови не мог утолить он жажду обладания юной княжной Евпраксией Прозоровской.
Все пасмурнее и пасмурнее становился Малюта.
Мелькает перед царем картина изгнания архипастыря из храма Успения во
время богослужения, переданная ему исполнившим, по его повелению, это позорное дело Алексеем Басмановым: толпы народа, со слезами бегущие за
своим духовным отцом, сидящим в бедной рясе на дровнях, с светлым лицом благословляющим его и находящим сказать в утешение лишь одно слово: «молитесь»… И
все это несется в разгоряченном воображении царя.
Был еще пятый член семьи Григория Лукьяновича, самое имя которого произносилось в доме за последнее
время не только слугами, но и семейными, только шепотом, — это был сын Малюты, Максим Григорьевич, восемнадцатилетний юноша, тихий и кроткий,
весь в мать, как говорили слуги, а вместе с тем какой-то выродок из семьи и по внешним качествам: красивый, статный, с прямым, честным взглядом почти детски невинных глаз, разумный и степенный не по летам, и хотя служивший в опричниках, но сторонившийся от
своих буйных сверстников.
Несмотря на
все это, когда уже после окончательного выздоровления молодого Воротынского князь Василий, во
время беседы в
своей опочивальне с глазу на глаз с приемышем, коснулся
своих забот о дочери, как девушки в возрасте невесты, возрасте, опасном в переживаемое
время, а затем весьма прозрачно перешел к выхвалению достоинств сына его покойного друга и вопросу, чем отблагодарить ему Владимира за спасение жизни, Яков Потапович побледнел и задрожал.
Яков Потапович молчал почти
все время, но глядел на
всех открытым, честным взглядом
своих прекрасных глаз. В них сияла искренняя радость за упрочивающееся счастие любимых им людей, и ни единая горькая мысль о
своих разбившихся надеждах ни на минуту не омрачила их блеска.
— Я намекнул о том Владимиру, — продолжал князь, — тебя показал ему. Он чуть с ума не сходит от радости; говорит, что видел тебя, как сквозь сон, у
своей постели во
время болезни, да и впрямь за сон потом принял, за чудное видение, так и сказал. Теперь от тебя зависит на
всю жизнь осчастливить его и меня, старика, порадовать; согласна ты замуж за него идти?
Со
времен первого московского князя — собирателя земли русской — Ивана Калиты, князья московские добивались владеть Ливонией, занятой немецкими рыцарями, чтобы открыть себе свободный путь к морю. Решительнее
всех своих предшественников действовал в этом случае Иоанн Грозный.
— Невелик он, под полой шубейки протащишь, никто и не увидит. Да и кому видеть?
Время такое,
все по
своим делам разбрелись… в слободу…
Воспитанная, как многие девушки того
времени, на священных книгах, следовательно, религиозно настроенная, княжна додумалась, что это чувство к ней со стороны названого брата и есть именно та евангельская любовь, которая выражается тем, что любящий должен душу
свою положить за друга
своего, что это чувство именно и есть такое, которое даже не нуждается во взаимности, которое выше этого
все же плотского желания, а находит удовлетворение в самом себе, именно в этом твердом решении положить
свою душу за друга.
Как, потративши столько ума и хитрости, чтобы быть, не поступая в опричину, одним из первых царских слуг, почти необходимым за последнее
время для царя человеком, облеченным силою и возможностью спасать других от царского гнева, давать грозному царю указания и советы, играть почти первенствующую роль во внутренней и внешней политике России, и вдруг, в несколько часов, именно только в несколько часов, опередивши царя, ехавшего даровать великую милость
свою в доме его брата, ехавшего еще более возвеличить их славный род, потерять
все, проиграть игру, каждый ход которой был заранее всесторонне обдуман и рассчитан!
Привратница пропустила его без труда с его своеобразною ношею в монастырские ворота, как только он упомянул имя матери Досифеи. Григорий Семенович остался стеречь лошадей. Яков Потапович направился к знакомой ему келье. Мать Досифея была поражена его появлением, так как поминала его уже за упокой в
своих молитвах, но для расспросов не было
времени: княжна
все еще находилась в глубоком обмороке.
Царь вскочил с кресла как ужаленный и глубоко вонзил в пол острие
своего костыля. Шахматный столик с шумом полетел на пол. Вяземский бросился поднимать его и подбирать рассыпавшиеся шахматы. Иоанн дрожал
всем телом. Гнев, ярость и злоба попеременно отражались на его лице. Несколько
времени он не был в силах произнести слова и лишь немного оправившись прохрипел...
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Один среди
своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В
своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато в углу
своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос
все решили так, // Что он опаснейший чудак.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь
своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и
всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то
время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Всему свой черед, и место, и
время!