Неточные совпадения
Знали только,
что он пришел и поселился в сторожке вместе с Пахомычем, как звали старого сторожа, еще в
то время, когда Таврического дворца не существовало, а на его месте стоял построенный Потемкиным небольшой домик,
то есть около четверти века
тому назад, и был таким же полутора-аршинным горбуном, каким застает его наш рассказ.
— На кой туда ляд идти, — недоумевал старик. — И с
чего это ты, горбун, закуралесил, какую ночь полунощничаешь… Петухи давно пропоют, а ему
чем бы спать, работать приспичит…
Чего теперь в саду делать. Кошек гонять, так и их, чай, нет; это не
то,
что при вечной памяти Григорие Александровиче… Царство ему небесное, место покойное!
— Я!.. — взвигнул
тот. — С
чего это ты взял, старый хрен?.. Может сам этому греху причастен… старину вспомнил… а я, кажись, в смертоубойных делах не замечен…
Панический ужас объял горбуна, и вполне убежденный,
что он имеет дело с выходцем с
того света, борьба с которым была бы бессполезна, он опрометью пустился бежать по направлению к сторожке.
— Ну да, я… Ты думаешь, некрасив, да стар, да горбат, так я тебе скажу,
что коли горб мой золотом набит,
то чем больше он,
тем лучше… любая кралечка пойдет… Одна уже есть на примете…
Жизнь приобретает особую прелесть накануне смерти. Ему не приходило и в голову,
что сладко спящий горбун готовит ему горе, которое будет более тяжелым, нежели
та кабала, в которой он держал его в течение века. Это горе, если он не узнает его при жизни, заставит повернуться в могиле его старые кости.
От военнослужащих,
то есть от «servienti d'arti», не требовалось доказательства дворянского происхождения, но лишь свидетельство о
том,
что отец и дед вступавшего не были рабами и не промышляли каким-либо художеством или ремеслом.
Последствием этого было
то,
что за августейшим ребенком не было даже такого ухода, какой бывает за детьми в обыкновенных, со средним достаткам, семьях.
— Не знаю, буду ли я на престоле, но если судьба возведет меня на него,
то не удивляйтесь
тому,
что я начну делать. Вы знаете мое сердце, но вы не знаете людей, а я знаю, как следует их вести…
«И последний дворянин находит удовольствие в
том, чтобы есть всегда вместе с его детьми и семейством; для
чего же мне этого не делать? Я такой же отец семейства и хочу также иметь удовольствие обедать и ужинать вместе с женою и детьми…»
Живя более
чем скромно, он требовал
того же от своих подданных. Это была не скупость, а благоразумие. Доказательством
чему служит
то,
что государь до вступления своего на престол, будучи великим князем, сам испытывал нужду доходившую до крайности, а потому, чтобы во время его царствования не могли
того же испытать его супруга и наследник, назначил им жалованье: супруге двести тысяч, наследнику сто двадцать тысяч, а супруге его пятьдесят тысяч рублей в год.
Говорили,
что он заявил,
что во время его царствования не будет ни фаворитов, ни таких людей, через которых он будет узнавать нужды и обиды своих подданных, да и
то после нескольких недель, месяцев и даже лет, во время которых просители изнывают в ожидании. Он сам будет принимать просьбы и жалобы.
—
Что делать, — покраснел до корней волос Архаров, — должен и в
том признаться, государь! Виноват… Обстоятельства мои к
тому принудили. Однако, я в угодность вашему величеству, сегодня же его удовольствую и деньги заплачу…
— Ну, хорошо, когда так… Так вот, слышишь, — обратился государь к купцу, — деньги тебе сегодня же заплатят. Поди, себе. Однако, когда получишь,
то не оставь придти ко мне и сказать, чтобы я знал,
что сие исполнено.
Случай этот вскоре стал известен не только в Петербурге, но и во всей России и так подействовал,
что с
того времени все сановники перестали съезжаться в полдень, но, по примеру государя, стали вставать раньше и рачительно исправлять свои обязанности.
Мы уже упоминали,
что в дворцовом хозяйстве царило положительное хищничество,
что можно было судить по одному
тому,
что сливок в год расходовалось на 250 тысяч рублей, а угля для разжигания щипцов парикмахерам на 15 тысяч.
— Какая, не нам
то видать, а только чует мое холопье сердце,
что беда не малая…
— Если так,
то чего же ты боишься за дядю?.. За ним, чай, вины особой нет, а из всего я вижу,
что государь строг, но справедлив.
Вскоре туда подал ему Петрович кофе со сливками и с печеньем. Виктор Павлович почти насильно принудил себя выпить чашку кофе и съесть сухарь. Несмотря на
то,
что он был с дороги, ему не хотелось есть. Отсутствие дяди его начинало беспокоить не на шутку.
—
Что прикажете? — появился
тот из спальни, за уборку которой только
что принялся.
—
Что, колбасник, — сказала она ему, в
то время, когда он щупал ее пульс, — ты говорил,
что мне к твоему приезду будет хуже, ан мне лучше: теперь я не чувствую никакой боли.
Он мысленно упрекал себя в излишней вспыльчивости и даже подчас суровом обращении с покойницей, а вместе с
тем он напрасно искал в своей памяти чего-нибудь такого, в
чем бы мог обвинить ее.
Один только раз домашний парикмахер Андрюшка, мальчишка лет семнадцати, страшный шалун, рассердил ее
тем,
что вместо
того, чтобы прийти в свое время причесать ей волосы, ушел куда-то с крестьянами в поле и долго пропадал.
К чести опекуна, надо сказать,
что он умножил и без
того громадное состояние молодого Оленина.
Это более
чем понятно, так как слухи эти распускали
те, которые во время последних лет слабого правления милосердной монархини, привыкли употреблять во зло это милосердие и строить свое благополучие не на честном исполнении служебного долга, а на вредной праздности и еще более вредной для казны деятельности.
Дело в
том,
что государю было хорошо известно,
что много дворян ежегодно приезжает в Петербург по разного рода делам, и многие из них имеют тяжбы в судебных местах столицы, вследствие медленности производства задерживаются тут на неопределенное время,
что, при дороговизне петербургской жизни, отражается на их благосостоянии, а потому приказал, чтобы всякий дворянин, при въезде в заставу, объявлял, кто он такой и где будет стоять.
— Встаньте, сударь, а не
то подумают,
что я вас прощаю! — сказал ему Павел Петрович.
Впрочем, неизвестность судьбы дяди и без
того так сильно расстроила Оленина,
что ему было не до визитов, хотя душой он стремился к Похвистневым, судьба которых его сильно беспокоила.
— Ба… путешественник, — воскликнул
тот, пристально несколько времени посмотрев на Оленина. —
Что, допутешествовался до
того,
что и о службе забыл… Вот так офицер!..
Что же вы теперь, государь мой, предпринять думаете?..
Днем, впрочем, при возвращении из дворца, Иван Сергеевич только вкратце рассказал Оленину о его свидании с государем, аресте и освобождении,
то есть обо всем
том,
что уже известно нашим читателям.
Дмитревский ответил не сразу, а посмотрел на племянника своими иссиня-серыми большими глазами, которые, несмотря на
то,
что их обладателю шел пятый десяток, горели почти юношеским блеском.
— Нет, я не о
том… так… что-то мне не по себе… — уклончиво отвечал Виктор Павлович. —
Что Похвиснев, ты о нем что-нибудь знаешь?.. Он был сюда вызван с фельдъегерем… Семья так перепугалась, поскакала за ним.
— Рассказывай, брат, не понимаешь; нет, ты у меня лучше не финти… Все равно не проведешь… Старого воробья, брат, на мякине не обманешь…
Что же, ты в таком возрасте… Это понятно… Всякому человеку определено таскать это бревно за собою… Жениться думаешь, исполать… Еще Лютер, немецкий поп, сказал,
что кто рано встал и рано женился, никогда о
том не пожалеет… а я скажу, кто рано не женился,
тот никогда не женится, если, конечно, у него здесь все дома…
— Я
что, я только исключение, подтверждающее правило… Но это в сторону… Я не удерживаю и не отговариваю… Общая участь, почти
та же смерть… Мне лично, впрочем, всегда бывает веселей на похоронах приятелей, нежели на их свадьбах.
— Это, впрочем, шутка, а если говорить серьезно,
то я скажу тебе вот
что: похожи-то они лицом очень, но душой далеко нет, физически они почти одинаковы, но нравственно различны. Это небо и земля.
— Да
что ты… Неужели втюрился… до робости… Это уж совсем скверно… Еще офицер… В чужих краях бывал… в Париже жил… Перед девчонкой робеет, а торчит около ее юбки до
того,
что о службе забывает… И мчится в Питер только потому,
что она поехала… Ведь потому приехал… Не виляй… Отвечай прямо… — крикнул почти строго Дмитревский.
— Да не
то, дядя… Вы меня не понимаете… Ну, полюбим мы друг друга… Я-то люблю, уж я вам откровенно говорю, люблю до потери рассудка…
Что же дальше?..
— Как,
что дальше… Если до потери рассудка,
то женись… Жених ты завидный… Капитан гвардии… богат… молод… красив… Какого же ей рожна, прости Господи, надо, коли тебе отказывать вздумает…
— Знаю… знаю,
что вы, — она перешла на это местоимение, — пользуясь моею молодостью, проделали надо мной некрасивую вещь, которая в прошлое царствование могла пройти для вас, если не совершенно безнаказанной,
то без особых тяжелых последствий… Не
то теперь… Ведь есть, как вы знаете, свидетели нашего брака…
— Не беспокойтесь… Я не хочу вас компрометировать, и не хочу за вас выходить замуж второй раз,
то есть лучше сказать, второй раз венчаться, по-настоящему… Но я занимаю два этажа, вверху живу я с теткою… очень прилично… Внизу будете помещаться вы… Квартиры имеют ни для кого незаметное сообщение… Для всех будет казаться,
что вы занимаете отдельную, холостую квартиру… Вы даже можете у меня не бывать.
Оленин, между
тем, воссоздал в своем воображении только
что пережитую им встречу со своей женой.
Более всего бесило Виктора Павловича
то,
что внутренне он ничего не имел в настоящую минуту против переезда под одну кровлю с Иреной.
Годичная разлука сделала
то,
что она имела для него прелесть новизны.
— Это письмо от Архарова; он пишет,
что завтра выйдет высочайший приказ о назначении меня товарищем министра уделов, а относительно тебя пишет,
что он говорил государю и его величество благосклонно отнесся к причине, задержавшей тебя в Москве. На днях он уведомит тебя, когда можно представить тебя государю… Ты будешь — он, по крайней мере, надеется — принят снова на службу в гвардию,
тем же чином…
— Еще бы! После
того, более
чем доблестного поступка, которым он проявил свою сыновнюю преданность, государь, говорят, не чает в нем души, — проговорил Беклешов.
— Он их и достоин; несмотря на свою молодость, он одарен великими качествами ума и сердца; даже, если
то,
что я рассказал, и не было на самом деле, а только слух, который, однако, упорно держится повсеместно в народе, — заметил Беклешов. — Люди лгут и я тоже.
Рассуждения Степана происходили от
того,
что он был самоучка-грамотей и очень кичился этой грамотой и умом.
Ему казалось,
что вот одна из этих дверей, смотря потому в какой звонок позвонит он, откроется, он войдет и
та же дверь, затворившись за ним, навсегда разлучит его со всем
тем,
что дорого ему в Петербурге, с Зиной… со свободой…
То казалось ему,
что, вернувшись и войдя в жилище Ирены, он найдет ее мертвой. Живо неслась в его воображении картина: эта красавица-женщина, лежащая в гробу со сжатыми, побелевшими губами, с которых еще не успела сойти
та презрительная усмешка, которую он видел на них несколько часов
тому назад, с крестообразно сложенными руками.
Он несколько минут, несмотря на
то,
что санки государя уже давно скрылись из виду, стоял как вкопанный.