Неточные совпадения
Он сел или, лучше сказать, растянулся на изящной кушетке, против камина, в котором искрился блестящий огонек, примешивавший свой свет к лампе, и это двойное освещение распространялось отчасти и на
самые отдаленные предметы.
— Послушай, Катя, мне надоело ждать. Убери здесь все, я переоденусь
сама и приведи
его сюда.
— Подожди… не лучше ли написать
ему несколько извинительных слов… Ведь
он, кажется, молод, в
нем должна быть известная доля деликатности;
он не захочет с досады погубить меня, да и к тому же на
самом деле издали можно было ошибиться…
— Увы! Я
сама очень хорошо вижу! А этот! Где же
он и что
он думает!
В тот
самый день и час, когда знакомый уже нам Владимир Андреевич Петровский, только что прибывший в Петербург и явившийся к светлейшему, но не допущенный к
нему и получивший через адъютанта милостивое «пусть погуляет», начал в Петербурге так печально окончившиеся столичные похождения,
сам Григорий Александрович готовился к выезду во дворец.
Она
сама лично навестила
его и уговорила возвратиться в мир...
Сам князь чувствовал приближение этих дней. Достаточно было малейшей незначительной причины, чтобы ускорить
их приближение…
«Подступает! Идет!» — говорил
он сам себе, еще будучи на ногах и в сравнительно хорошем настроении духа.
Болезни этой не понимали не только окружающие светлейшего, но и
он сам. Завистники объясняли ее придворными неудачами самолюбивого вельможи или попросту народным определением «с жиру бесится».
— Теперь я понимаю… Вы правы…
Он на
самом деле поразительно похож на Святозарова… Я видел
его сегодня утром, когда
он явился к светлейшему.
— Об этом нечего и думать… Я было доложил
ему о смерти князя Святозарова, так и
сам не рад был.
— Что повесил голову, камрад, — дружески ласковым тоном заговорил Баур. — И впрямь подумал, что
его привезли под гнев светлейшего… На посещение красоток вечерней порой у нас
его светлость не гневается:
сам грешит и людям прощает…
Молодой Потемкин с
самых ранних лет отличался необыкновенною памятью, быстротою ума и чрезвычайным честолюбием, которое обнаруживалось во всех
его поступках.
Другой приятель Потемкина, Ермил Иванович Костров, впоследствии небезызвестный поэт и переводчик Иллиады, дал
ему с десяток томов
самого разнообразного содержания.
Когда мать Потемкина, Дарья Васильевна, привезла сына в Москву и посетила с
ним приятеля своего покойного мужа, то последний
сам предложил ей поместить Грица — так звали мальчика в родительском доме — у
него, не позволив, конечно, даже заикнуться о каком-нибудь вознаграждении.
Красивый, стройный, остроумный, веселый,
он с
самой ранней юности умел нравиться людям и привязывать
их к себе своим добродушным, откровенным характером.
Посредине было сделано возвышение, на котором стояла кушетка под балдахином, от кушетки полукругом с каждой стороны стояло по шести ваз из великолепного белого мрамора
самой тонкой работы, и в
них горели лампы.
Старик несколько успокоился, убедившись на
самом деле, что происшедший под
его кровлей роман двух молодых людей остался на почве чистого чувства.
Настя сочинила ей целую историю, что Потемкин решил теперь жить только для науки, что
он сам недавно назвал будто бы свое увлечение княжной детской шалостью, согласившись с ее отцом, считавшим это чувство одной глупостью, а потому и избегает ее.
Сам, быть может, не сознавая того,
он сделался тираном.
Его друзья и сослуживцы смеялись над
ним и говорили, что
ему недостает только одного для полнейшего счастья: что
он не может кормить
сам грудью своего сына.
Она хотела во что бы то ни стало совершенно разбить
их семейную жизнь и
самой явиться в роли утешительницы князя Андрея Павловича, которого она не могла разлюбить до сих пор, но чувство к которому тщательно скрывала в тайнике своего сердца.
— Милая моя, большинство женщин умеют скрывать свои чувства, ты же не принадлежишь к
их числу. Твои глаза — зеркало твоей души… Ты
сама выдала себя
ему с головой…
Он понял, что ты не забыла
его…
Напротив,
он более и более расстраивал себя, припоминая поведение своей жены за последнее время.
Оно представлялось
ему в
самых мрачных красках. Ее слова, ее движения,
самое выражение ее лица восставали в
его односторонне направленном уме уличающими фактами ее неверности.
— И это
он… поручил… сказать… вам… когда
сам…
К каким последствиям могло привести в лучшем случае эти свидание? Сделаться любовником княгини. Жить постоянно под страхом светского скандала. Каждую минуту на
самом деле готовить гибель себе и ей! То чувство, которое
он питал к ней в своем сердце, было первою чистою юношескою любовью, далеко не жаждущею обладания.
Ему даже показалось, что обладание ею низведет ее с того пьедестала, на котором она стояла в
его воображении, поклонение заменится страстью, кумир будет повержен на землю.
Этому способствовало и еще одно драгоценное свойство в характере Потемкина,
он не любил, как
он выражался, рыться в чужой душе,
он предоставлял человеку высказываться
самому, но никогда не расспрашивал.
Люди же с характером, подобным Костогорову, страстно желают высказаться, но высказаться по своей воле, так как малейшее поползновение узнать что-нибудь от
них пугает
их и
они уходят в
самих себя, как улитка в свою раковину.
О причине, заставившей
его отказаться ехать
самому, Григорий Александрович умолчал.
Самая роскошь отделки пистолета могла вызвать соображение о непринадлежности
его покойному, человеку бедному, жившему незначительным доходом с маленького имения в Петербургской губернии.
Из воспоминаний своего
самого раннего детства
он знал, что такое ревность необузданного мужчины.
Его отец, Александр Васильевич, был человек гордый, порою необузданный и не стеснявшийся в своих желаниях, насколько это позволяло
ему его положение. Так, при живой еще первой жене,
он женился на второй — Дарье Васильевне, урожденной Скуратовой, и всю жизнь мучил ее своими ревнивыми подозрениями.
Несчастный рассчитывал время с
самыми мучительными подробностями, и по расчету выходило, что это ребенок не
его.
Наконец в голове
его созрел план, который показался
ему самым удачным.
Он позвал в кабинет своего камердинера Степана Сидорова, которого все в доме, начиная с
самого князя, называли сокращенно Сидорыч.
Он был человек природного ума и, находясь постоянно при князе, даже вкусил от образованности, хотя очень поверхностно. Впрочем, и образование
самого князя не было особенно глубоким.
— Сидорыч, — сказал
ему князь, — я знаю, что ты мне предан, ты доказывал мне это не раз, я за это платил тебе своею откровенностью. Чего я не мог тебе сказать, ты, вероятно, догадывался
сам. Таким образом, ты знаешь все мои тайны, даже семейные… Сегодня я должен тебе дать очень важное поручение, которое будет новым доказательством моего к тебе доверия… Но раньше я должен быть вполне уверен, что ты готов мне повиноваться.
Мечты честолюбца исполнялись: первый
самый трудный шаг — начало было сделано.
Он стал известен государыне, которая невольно обратила внимание на величественного конногвардейца, образованного и остроумного.
Григорий Александрович, в котором принимала участие
сама императрица, конечно, был во всех этих домах желанным гостем.
Он был на дружеской ноге с братьями Орловыми, из которых Григорий не называл
его иначе как «тезкой». Впрочем, отношения этих знаменитых братьев, Алексея и Григория, к Потемкину не были искренни.
Они, как умные люди, предвидели
его возвышение, в душе завидовали
ему и в тайне интриговали.
Он то начинал в подробности рассказывать Степану историю своей женитьбы, своей любви к жене и к первому ребенку, ее холодность, ее отчужденность от
него, то старался выпытать от
него, что
он сам знает и думает по поводу
его семейного разлада.
Заподозренных окружающих княгиню арестуют, начнут от
них допытываться истины и, быть может, даже наверное, допытаются. Конец обнаруженной нити доведет до
него, Степана, и до
самого князя, а таким делам и
сама государыня не потатчица, не посмотрит на сиятельное лицо, а упечет туда, «куда Макар и телят не гонял!»
Не зная, как и
сам князь Святозаров, подробностей устроенного графиней Переметьевой свиданья с Потемкиным, вместо которого явился на
него покойный Костогоров, Степан Сидоров избрал своим наблюдательным пунктом над имением княгини Зинаиды Сергеевны усадьбу Дарьи Васильевны Потемкиной, явившись туда под видом проезжего купца — скупщика хлеба и других сельских продуктов.
В этом домике все было по-старому, как будто жизнь, вошедшая в
него в начале восемнадцатого века, забылась в
нем и оцепенела; мебель, домашняя утварь, прислуга и, наконец,
сама Дарья Васильевна, в ее шлафроке на вате и чепце с широкими оборками — все носило на себе печать чего-то, существовавшего десятки лет без малейшего изменения, старого, но не стареющего.
Среди прислуги Дарьи Васильевны
самыми приближенными были старик Фаддей Емельянович и
его жена Лукерья Петровна.
Дарья Васильевна пристально посмотрела на Фаддея, и убедившись, что
он совершенно трезв,
сама сперва перетрусила не на шутку и лишь через несколько времени придя в себя, приказала привести к себе Степана Сидорыча.
Степан Сидорович стоял ни жив ни мертв;
он чувствовал, что почва ускользает из-под
его ног, что так быстро и так хорошо составленный план рушится… Если
он повернет все в шутку, случай к чему давала
ему в руки
сама Дарья Васильевна, мертвого младенца зароют, а за
ним все-таки будут следить, и все кончено.
— Князь, как я вам докладывал, изволил приказать украсть, раньше чем
его окрестят, чтобы, значит,
он его фамилию не носил… Наша холопская доля — что приказано, то и делать надо… князь-то у нас строг, да и человек сильный… У
самой государыни на отличке… Только так украсть-то несподручно… княгиня тоже молчать не станет… и тоже управу найдет… так
оно и выходит по пословице: «Паны дерутся, а у холопов чубы трясутся».
В силе и значении князя Святозарова Дарья Васильевна не сомневалась; она слышала
сама эту фамилию, да и сын писал ей о
его несметном богатстве и высоком месте при дворе. Бороться против
его воли ей, как и Степану, казалось немыслимым, потому-то она даже повторила как-то растерянно...
— Знаю, матушка-барыня, знаю, и
самому во как боязно, только что же поделаешь, тоже свою шкуру от князя спасать надо… Живого не украсть, как
он приказал, а иначе никак не сообразишь, как и сделать… Княгиня-то тоже не наша сестра, заступу за себя найдет…
С
его души на
самом деле спала страшная тяжесть. Исполнить волю князя теперь было более чем возможно.
Его выдающиеся способности позволяли
ему употреблять на это гораздо менее времени, нежели бы понадобилось другому, и
сама государыня, следя за успехами выведенного ею в люди молодого офицера, все более и более убеждалась, что не ошиблась в
нем, что
его ум, энергия и распорядительность принесут в будущем несомненную пользу государству, во главе которого поставила ее судьба.