— Бог и
послал тебя мне, Анфисушка… Не расскажи ты мне про этого несчастного солдатика, может ничего такого, что теперь случилось, и не было, а теперь у меня с души точно тяжесть какая скатилася, а как исповедаюсь с тобой вместе перед княгинюшкой, паду ей в ноги, ангельской душеньке, да простит она меня, окаянную, и совсем легко будет… Силы будут остатные дни послужить Господу…
Неточные совпадения
— Я уже выразила согласие… Надеюсь, что
ты не
пойдешь против моей воли, я
тебе заменила отца и мать, — заметила графиня.
— Видишь,
тебя наша матушка-царица еще малышом уже пожаловала, а
ты от службы увильнуть хочешь на монастырские хлеба… Ловок, я вижу,
ты, брат… Вот
тебе мой отеческий совет… Поезжай-ка
ты в Питер да послужи-ка верой и правдой нашей милостивице, благоверной государыне… Коли годов через десять сохранишь желание в монахи
идти —
иди, а теперь нет
тебе моего благословения…
— Это зависит от того, как
ты на это взглянешь… Дело
идет о сохранении твоего спокойствия, даже о предупреждении опасности.
— Подумай об этом, милая Зина, — продолжала графиня. — Дело
идет о жизни и смерти почти юноши, одно твое слово может спасти или погубить его… Признаюсь
тебе, что я дала ему слово, что уговорю
тебя на это свидание… Это мой долг, а то бы он еще вчера наделал глупостей, которые могли кончиться смертью его или князя.
— Ну, кушай, кушай, не хочу
тебе мешать! — сказала государыня и
пошла далее.
Она дарила всегда неожиданно: то
пошлет плохую табакерку с червонцами, то горшок простых цветов с драгоценным камнем на стебле, то простой рукомойник с водою, из которого выпади драгоценный перстень; то подложит под кровать имениннице две тысячи серебрянных рублей, или подарит невесте перстень со своим изображением в мужском наряде, сказав: «А вот и
тебе жених, которому, я уверена,
ты никогда не изменишь и останешься ему верна», или
пошлет капельмейстеру Паизиэло, после представления его оперы «Дидона», табакерку, осыпанную бриллиантами, с надписью, что карфагенская царица при кончине ему ее завещала!
— Какой же
ты должен быть здоровяк! — произнес Потемкин и
пошел отдыхать.
— Что
ты думал?.. Что я
пойду против воли его светлости…
— Я, матушка, — говорил он ей, — прошу воззреть на это место (то есть Севастополь) как на такое, где
слава твоя оригинальная и где
ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут
ты не следуешь по стезям другого».
— Через час
ты им уже не будешь! — заметил князь и
пошел дальше.
— Ох, Анфисушка, голубушка, обманула я
тебя, грешная,
ты в Невскую лавру помолиться
пошла, к вечеру вернулась, я
тебе и сказала, чтобы
ты к нему не
пошла его уговаривать.
— Продам, Анфисушка, продам — и все деньги бедным раздам… Христовым именем с
тобой пойду по святым местам.
—
Ты вот что, ваше благородие, здесь побудь, а я
пойду на кухню, самовар наставлю, а ежели кто позвонится, уж не поставь себе во труд, отвори…
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей, вот они здесь, это я нарочно…
Ты вот говоришь, что Репнин вестей не
шлет и здесь ничего о войне неизвестно! А как же быть известным, коли все репнинские вести, как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
— Вот день-то и прошел, и слава Богу! — говорили обломовцы, ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением. — Прожили благополучно; дай Бог и завтра так!
Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи!
— Ах вы, отцы наши! — воскликнул Софрон, — да как же им худо идти, делам-то! Да ведь вы, наши отцы, вы, милостивцы, деревеньку нашу просветить изволили приездом-то своим, осчастливили по гроб дней.
Слава тебе, Господи, Аркадий Павлыч, слава тебе, Господи! Благополучно обстоит все милостью вашей.
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да,
слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак,
пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
«Так
ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «
Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так
пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: // Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас я забывал // И жажду
славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей!
пошел,
пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.