Неточные совпадения
Когда ехали по улицам, на гробе лежал парчовый покров, который, впрочем, снят
был при входе в церковь. В церкви церемония прощания
была повторена еще раз, но
муж, едва приведенный в чувство после другого обморока, увезен
был домой еще прежде.
После погребения все возвратились в дом Бирона на большой обед, на котором уже больше веселились, нежели скорбели. Казалось, все забыли печальное событие.
Муж и ее брат — только двое
были сражены действительною скорбью. Он любил ее во все время супружества — это видно
было из его обращения с ней. Огорченный потерей любимой жены и скучая невольным одиночеством, Густав Бирон стал подумывать о развлечениях боевой жизни, тем более что случай к ним представился сам собою.
Каково же
было ее огорчение, когда она в описанный нами день получила от Станиславы письмо из Варшавы, в котором та уведомляла ее, что она уже более года как разошлась с
мужем, который отнял у нее сына и почти выгнал из дому. Она просила «сильную при дворе» сестру заступиться за нее перед регентом и заставить
мужа вернуть ей ребенка. Таким образом, и это последнее убежище ускользало от несчастной Якобины.
Он
был принят ею и ее
мужем так нелюбезно, что его самолюбие
было этим задето и он решил тогда же отомстить за этот прием, если к тому представится случай.
Остермана сослали в Березов, Миниха — в Пелым. На пути в Сибирь Миних встретился с возвращавшимся Бироном. Соперники-временщики молча раскланялись. Анну Леопольдовну с
мужем отправили в Холмогоры, где она умерла через пять лет. Иван VI
был заключен в Шлиссельбургскую крепость.
Года через два после свадьбы полк, в котором служил Иван Осипович Лысенко, переведен
был в Москву. В этом-то городе и настал день, когда повязка упала с глаз обманутого
мужа и он узнал то, что давно уже не
было тайной ни для кого, кроме него.
— Разве она не понимает, что отец, конечно, скорее выведет сына на честную дорогу, нежели она, бездомная скиталица, разведенная жена… Как бы она ни
была настроена враждебно против своего
мужа, она не может усомниться в одном, в его честных правилах… Где она
была восемь лет? Почему только теперь ей понадобился сын? Нет, это возмутительно… Мальчик погиб не только для Ивана, он погиб для всех…
В конце 1747 года графиня Авдотья Даниловна поехала с
мужем в Вену, куда молодой Бестужев
был отправлен с поздравлением по случаю рождения эрцгерцога Леопольда.
Не с кем
было поиграть в карты, до которых она
была страстная охотница, да к тому же ее
муж, которого она страшно ревновала, совсем отбился от рук.
Васса Семеновна, любившая всего один раз в жизни человека, который на ее глазах променял ее на другую и с этой другой
был несчастлив — Ивана Осиповича Лысенко, совершенно отказалась от мысли выйти замуж вторично и посвятила себя всецело своей маленькой дочери и управлению как Зиновьевом лично, так заочно и другими оставшимися после
мужа имениями.
То же предание утверждало, что в этой беседке
была навеки заперта молодая жена одного из предков князей Луговых оскорбленным
мужем, заставшим ее на свидании именно в этом уединенном месте парка. Похититель княжеской чести подвергся той же участи. Рассказывали, что князь, захватив любовников на месте преступления, при помощи дворни заковал их в кандалы и бросил в обширный княжеский подвал, находившийся под домом, объявив им, что они умрут голодной смертью на самом месте их преступного свидания.
«Конечно, — думала она, — князь после печальной церемонии погребения своей матери сделает визиты соседям и, несомненно, не обойдет и ее, княгиню Полторацкую,
муж которой
был не менее древнего рода, нежели князья Луговые, и даже считался с ними в отдаленном если не родстве, то свойстве».
Княгиня снова осталась одна в своем кабинете и пробовала заняться просмотром хозяйственных книг, но образ Никиты —
мужа Ульяны, которого она никогда в жизни не видала, рисовался перед ее глазами в разных видах. Ей даже подумалось, что он явился выходцем из могилы, чтобы потребовать у ней отчета в смерти его жены. Княгиня задрожала. Это настроение
было, по счастью, прервано докладом, что ужин подан.
Он оживился только с выходом замуж Вассы Семеновны, поселившейся с
мужем в Зиновьеве, но в нем начались новые порядки, в обновленной дворне
были новые люди, с которыми у Соломониды не
было ничего общего.
— Оно, конечно, теперь дело прошлое, нелегко и ей
было, сердечной, судьбу свою переменить, — продолжал Никита, — из холи, из сласти княжеской с голышом, беглецом
мужем в бега пуститься…
Глаза ее загорелись огнем бешенства. Уже тогда, когда Никита заявил, что ненавидит княгиню и княжну, в сердце молодой девушки эта ненависть
мужа ее матери нашла быстрый и полный отклик. В ее уме разом возникли картины ее теперешней жизни в княжеском доме в качестве «дворовой барышни» — она знала это насмешливое прозвище, данное ей в девичьей — в сравнении с тем положением, которое она занимала в этом же доме, когда
была девочкой.
— Ваш
муж будет, вам и судить… Холопка я, холопий у меня вкус… — отвечала Таня.
— Это само собою разумеется. Каждый из них
будет счастлив, если бы имел надежду сделаться твоим
мужем.
Княгиня Васса Семеновна с истинно русским радушием встретила товарища будущего
мужа своей дочери. Княжна Людмила грациозно присела графу Свиридову. Он, глядя на нее, не мог внутренне не сознаться, что князь Сергей Сергеевич отнюдь не
пел ей вчера особенно преувеличенных дифирамбов.
По окончании заупокойной литургии и отпевания гроб с телом княгини Полторацкой
был опущен в родовой склеп Зиновьевых, где шестнадцать лет тому назад нашел себе упокоение и
муж Вассы Семеновны.
Капитан морской службы Александр Возницын, православной веры,
будучи в Польше у жида Бороха Лейбока, принял жидовство с совершением обрезания. Жена Возницына, Елена Ивановна, учинила на него донос. Возницын
был жестоко пытаем на дыбе и сожжен на костре, а жена, сверх законной части из имения
мужа, от щедрот императрицы получила еще сто душ с землями «в вознаграждение за правый донос».
Удалившись от большого двора, сторонясь
мужа, великая княгиня в своем невольном уединении много училась и наблюдала. Ей скоро надоело чтение романов, она взялась за историю и географию. Ее стали увлекать Платон, Цицерон, Плутарх и Монтескье, в особенности же энциклопедисты и именно Вольтер, которого она называла своим «учителем». У нее
была книжка в кармане, даже когда она каталась верхом — ее любимое занятие. Сильно подействовал на нее Тацит.
Елизавета Ивановна, по просьбе своей сестры, действительно сопровождала ее и ее сына во дворец и
была принята вместе с ними государыней. Прием продолжался около двух часов, но содержание этой долгой беседы императрицы с Зиновьевой и графиней Свянторжецкой с сыном осталось тайной даже для самых любопытных придворных. Елизавета Ивановна передала о впечатлении приема своему
мужу в общих выражениях.
Если убийца
муж матери Татьяны, то, несомненно, эта последняя знала о замышляемом убийстве и даже косвенно участвовала во всем, так как выгоды от смерти княгини Полторацкой и ее дочери
были всецело на ее стороне.
Она знала, что
есть человек, который один знает это, — этот человек Никита,
муж ее матери, убийца и сообщник. Она понимала, что ей придется всю жизнь иметь с ним дело, но бояться с его стороны обнаружения ее самозванства
было нечего. Он
будет молчать, охраняя самого себя, хотя ей, конечно, придется бросать ему изредка довольно крупные подачки.
По странной иронии судьбы, она именно графа мысленно наметила в свои
мужья, но теперь, конечно, он не женится на бывшей «дворовой девке», на убийце. Так пусть же берет ее так, но… молчит. А
будет ли он молчать?
Ей не нужно
было обузы в виде
мужа.
— Вы хотите сказать, что этот блеск и эта атмосфера останутся, но это не то, князь, вы,
быть может, теперь под влиянием чувства обещаете мне не стеснять мою свободу, но на самом деле это невозможно, я сама
буду стеснять ее, сама подчинюсь моему положению замужней женщины, мне
будет казаться, что глаза
мужа следят за мной, и это
будет отравлять все мои удовольствия, которым я
буду предаваться впервые, как новинке.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.