Неточные совпадения
— Вы смотрели на нее как-то особенно
и, казалось, были удивлены,
что я смотрел на нее точно так
же.
— Во всяком случае, я никого не назвал. Итак, князь Луговой очень пристально вглядывался в даму, которая
и не думала отворачиваться от него; я даже заметил,
что они обменялись довольно красноречивыми взглядами, это возмутило меня. В то
же время дама, заметив,
что я на нее смотрю, обернулась в мою сторону
и наградила меня такой
же прелестной улыбкой, которая разом усмирила мой гнев…
Свиридов с любопытством следил глазами за движениями князя. Увидев,
что тот вынул из кармана маленькую записку, он стал шарить в своем кармане
и вынул такую
же, во всем похожую на первую, которую
и поднес к документу, представленному его соперником.
— Почерк один
и тот
же, но может быть,
что обе записки противоречат одна другой.
— Ну, — сказал он им, когда они перестали смеяться. — Стоило из-за этого убивать друг друга? Если бы я не подал вам совета объясниться хладнокровно
и обстоятельно, один из вас, быть может, через несколько дней лежал бы в сырой земле. Эх вы, юнцы! Знайте
же раз навсегда,
что не стоит драться из-за женщины!.. Положим еще, если бы из-за законной жены! Да
и то…
Неизбежность этой смерти предстала теперь перед духовным взором герцога,
и в его уме возник вопрос:
что принесет ему эта смерть? Ожидаемое ли возвышение почти до власти русского самодержца или
же падение с головоломной высоты, на которую он взобрался, благодаря судьбе
и слепому случаю.
Он, конечно, был предусмотрителен
и обеспечил сохранение или даже возвышение своего положения на случай смерти императрицы Анны Иоанновны, за которую он сам властно правил государством, но какое-то странное предчувствие говорило ему,
что обеспечение непрочно,
что будущее все
же лежит перед ним загадочным
и темным.
Но начать какую-нибудь было необходимо, потому
что наследственной мызы не могло хватить на пропитание трех братьев.
И Густав задумал вступить на военное поприще, как более подходящее к его личным инстинктам
и менее требовавшее именно тех данных, которых Густав не имел от природы
и не вынес из своего домашнего воспитания. К тому
же военная служба считалась в доброе старое время несравненно почетнее всякой другой
и, действительно, скорее выводила людей «в люди».
Впрочем, кроме обычая, в Польшу манило Густава Бирона
и то обстоятельство,
что в тамошней королевско-республиканской армии давно уже служил родной дядя его по отцу
и туда
же недавно определился брат Густава — Карл, бывший до того русским офицером
и бежавший из шведского плена, но не обратно в Россию, а в Польшу.
Его брат Эрнст Бирон стал властным
и грозным временщиком у русского престола. Получив его приглашение, братья не задумались оставить Польшу
и в том
же 1730 году прибыли в Россию, где старший, Карл, из польских подполковников был переименован в русские генерал-майоры, а младший, Густав, капитан панцирных войск польской республики, сделан 1 ноября майором только
что учрежденной лейб-гвардии Измайловского полка.
Но та
же женитьба оказалась далеко не очень благоприятной для дочери Меншикова, которая, видя в муже человека честного, понимала его ограниченность
и крайнюю необразованность
и, несмотря на окружавшую пышность
и богатство, не могла, по словам Бантыш-Каменского, гордиться счастьем, часто вспоминала о последних словах отца,
что «не один раз придется ей сожалеть о бывшем изгнании».
Главное
же торжество
и объявление наград совершилось 14 февраля. Само собою разумеется,
что брат герцога Курляндского, преисполненного наградами, не мог быть забыт.
Человек далеко не старый, но уже генерал-аншеф, гвардии подполковник
и генерал-адъютант, Густав Бирон состоял в числе любимцев своей государыни
и, будучи родным братом герцога, перед которым единственно трепетала вся Россия, не боялся никого
и ничего; имел к тому
же прекрасное состояние, унаследованное от первой жены
и благоприобретенное от высочайших щедрот; пользовался всеобщим расположением, как добряк, не сделавший никому зла; едва ли,
что всего дороже, мог укорить себя в каком-нибудь бесчестном поступке; наконец, в качестве жениха страстно любимой девушки, видел к себе привязанность невесты, казавшуюся страстною.
Каково
же было ее огорчение, когда она в описанный нами день получила от Станиславы письмо из Варшавы, в котором та уведомляла ее,
что она уже более года как разошлась с мужем, который отнял у нее сына
и почти выгнал из дому. Она просила «сильную при дворе» сестру заступиться за нее перед регентом
и заставить мужа вернуть ей ребенка. Таким образом,
и это последнее убежище ускользало от несчастной Якобины.
— Признаться откровенно, я считаю ошибкой с твоей стороны упрямое желание скрыть от сына,
что мать его жива. Хуже будет, если он узнает это от посторонних.
И наконец, когда-нибудь да придется
же тебе рассказать ему все…
Года уже не только притупили боль разлуки, но даже в сердце цесаревны уже давно властвовал другой,
и властвовал сильнее,
чем Шубин, но все
же воспоминание о видном красавце, теперь несчастном колоднике, нет-нет, да приходило в голову Елизаветы Петровны,
и жгучая боль первых дней разлуки нет-нет, да кольнет ее сердце.
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня не первый год, а в душе при этих шутках кошки скребут, знаю тоже, какое дело
и мы затеваем. Не себя жаль мне!
Что я? Голову не снимут, разве в монастырь дальний сошлют, так мне помолиться
и не грех будет… Вас всех жаль,
что около меня грудью стоят, будет с вами то
же,
что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
Он был принят ею
и ее мужем так нелюбезно,
что его самолюбие было этим задето
и он решил тогда
же отомстить за этот прием, если к тому представится случай.
— Передайте цесаревне,
что я от имени короля заявляю ей,
что Франция сумеет поддержать ее в великом деле. Пусть она располагает мной, пусть располагают мной
и люди ее партии, но мне все
же необходимо снестись по этому поводу с моим правительством, так как посланник, не имеющий инструкции, все равно
что незаведенные часы.
Из этой беседы маркиз вынес убеждение,
что цесаревна всецело рассчитывает на него,
и в тот
же вечер, с присущей ему горячностью, написал письмо во Францию, склоняя свое правительство помочь государственному перевороту в России.
Шетарди, наконец, получил давно желаемую аудиенцию у царя
и снова появился при дворе. На первом
же приеме он встретился с цесаревной
и в разговоре с нею высказал,
что, несмотря на справедливые основания, существующие у короля для отзыва посланника из Петербурга, он велел ему остаться в России единственно для того, чтобы отстаивать интересы ее, Елизаветы Петровны.
Правительница была окружена шпионами, подкупленными великой княжной. Одна из камер-юнгфер Анны Леопольдовны, услыхав сказанное графом Линаром, передала его слова Елизавете Петровне, которая предупредила маркиза де ла Шетарди,
и он тотчас
же громко заявил во дворце,
что если кто-нибудь отважится посягнуть на его личность, то он вышвырнет посягнувшего из окна.
—
Что же это ты, матушка, лежебочничаешь, когда надо дело делать, — сказал один из пришедших, — нам выступать готовиться приказано, не нынче завтра уйдем мы из Питера… На кого
же тогда тебя, матушка наша, оставим… Немцы-то тебя слопают как пить дадут
и не подавятся… Коли честью не пойдешь, мы тебя силком поведем, вот тебе наш солдатский сказ…
После посещения соборов Архангельского
и Благовещенского императрица опять села в парадную карету
и тем
же порядком отправилась к зимнему своему дому,
что на Яузе. Когда она подъехала к триумфальным синодальным воротам, то ее здесь встретили сорок воспитанников Славяно-греко-латинской академии. Они были одеты в белые платья с венцами на головах
и с лавровыми ветвями в руках
и пропели императрице кантату, восхвалявшую ее
и наступившее с нею благодатное время для России.
Коронационные празднества закончились только седьмого июня. Тогда
же, в знак окончания торжеств, весь город был иллюминован. Для народа были выставлены на площадях бочки с белым
и красным вином
и жареные быки, начиненные птицами. Всего было в избытке,
и народ веселился
и славил матушку царицу, которая при самом вступлении на престол вспомнила о нем, а именно первым делом сложила с подушного склада по 10 копеек с души на 1742
и 1743 года,
что составило более миллиона рублей.
Главною
же их виной было то,
что они иностранцев называли «человечками или людишками», высказывали мысль, довольно, впрочем, верную,
что «государство их питает», да, кроме того, еще
и всех сплошь протестантов, из которых «многое число честные особы при дворе
и в воинских
и гражданских чинах рангами высокими почтены
и служат, неправдою
и неверностью помарали».
Они прошли в глубь рощи, в такое место, откуда их нельзя было видеть. Незнакомка медленно откинула вуаль. Она была не особенно молода, лет за тридцать, но лицо ее, с темными, жгучими глазами, обладало своеобразной прелестью. Такое
же очарование было в ее голосе. Хотя она
и понижала его почти до шепота, но в нем все-таки слышались глубокие, мягкие ноты. Она говорила по-русски совершенно бегло, но с иностранным акцентом,
что доказывало,
что этот язык не был ей родным.
Многие серьезно качали головой
и только потому не высказывали вслух свое неодобрение,
что считали девушку временной гостьей, которая исчезнет из их кружка так
же быстро, как
и появилась.
Теперь
же он должен был признаться,
что только каприз или разве мимолетная страсть, потухшая так
же скоро, как
и вспыхнувшая, привела Станиславу в его объятия.
Брат решил,
что он начинает делаться благоразумнее, я
же сказала: «Дело нечисто, тут что-нибудь да кроется» —
и принялась за Люду
и Таню, которые тоже казались какими-то странными
и, очевидно, были в заговоре.
— Ничего, потому
что я
и не заикалась ему об этом. Он, разумеется, спросил бы меня, почему
же ему нельзя видеться с родной матерью, а на такой вопрос может ответить только отец.
— Вот этого-то я
и боялась, а потому, как только узнала всю историю, не теряя ни минуты, известила вас.
Что же теперь делать?
— Не он один виноват в этом, — сказала она. — Я тоже строго веду свою девочку, но тем не менее она знает,
что у нее есть мать
и что она дорога ей. Осип
же не может сказать того
же о своем отце, он знает вас только со стороны строгости
и неприступности, если бы он подозревал,
что в глубине души вы обожаете его…
Вопросы
и ответы с обеих сторон были одинаково сдержанны
и коротки. Сын привык к этой строго военной манере даже в разговорах с отцом, потому
что тот не терпел лишних слов, ни колебанья, ни уклоненья в ответах.
И сегодня Иван Осипович держался того
же тона: он должен был скрыть от неопытного глаза сына свое мучительное волнение. Сын, в самом деле, видел только серьезное, неподвижно-спокойное лицо, слышал в голосе только холодную строгость.
— Ты не хочешь говорить? Может быть, ты получил приказание молчать? Все равно, твое молчание говорит мне больше,
чем слова; я вижу, какое отчуждение ко мне уже успели тебе внушить, ты будешь совсем потерян для меня, если я предоставлю тебя этому влиянию еще хоть ненадолго. Встречи с матерью больше не повторятся, я запрещаю их тебе; ты сегодня
же уедешь со мной домой
и останешься под моим надзором. Кажется ли тебе это жестоким или нет — так должно быть,
и ты будешь повиноваться.
— Потому,
что ты никогда не видел от меня нежностей, потому,
что я воспитывал тебя серьезно
и строго, ты сомневаешься в моей любви, — продолжал отец тем
же тоном. — А знаешь ты,
чего стоила мне эта строгость с единственным любимым ребенком?
Они оба совершенно не заметили,
что дверь комнаты тихонько приотворилась
и точно так
же опять закрылась.
Иван Осипович боролся сам с собою. Что-то в глубине души предостерегало его, убеждало не допускать этого свиданья,
и в то
же время он сознавал,
что было бы жестоко запретить его.
Сначала ты должен получить офицерский чин
и в качестве офицера исполнить свой долг, как
и все твои товарищи, когда
же ты достигнешь совершенных лет, я уже не буду иметь власти над тобой — выходи, если хочешь, в отставку, но для меня известие о том,
что мой единственный сын уклонился от военной службы, будет смертельным ударом.
Сергей Семенович иногда серьезно, с искренним сожалением поглядывал на своего друга. В душе у него сложилось полное убеждение,
что мать одержит победу над сыном
и что последний не вернется. Княгиня Васса Семеновна думала то
же самое, хотя
и не успела объясниться с братом ни одним словом по этому вопросу.
И брат
и сестра слишком хорошо знали Станиславу Феликсовну.
Елизавета Петровна начала с объявления,
что она останется девицей, а наследником назначает своего племянника, сына Анны Петровны, который тотчас
же был выписан из Голштинии
и обращен в православие под именем Петра Федоровича. Это был тот самый «чертушка», который, если припомнит читатель, смущал покой Анны Леопольдовны.
Первая стычка между двумя партиями имела следствием несчастное Лопухинское дело. Герману Лестоку во
что бы то ни стало хотелось уничтожить соперника, им
же самим возвышенного. Он ухватился за пустые придворные сплетни, надеясь в них запутать вице-канцлера
и тем повредить Австрии. Надо заметить,
что в числе осужденных на смертную казнь, но помилованных вошедшей на престол своего отца Елизаветой Петровной, был
и граф Левенвольд, казнь которого заменена была ему ссылкой в Сибирь.
Мы уже имели случай заметить,
что Алексей Григорьевич Разумовский в государственные дела вмешиваться не любил. Он понимал,
что высшие правительственные соображения не при нем писаны,
что он к этому делу не подготовлен,
и поэтому ограничивался тем,
что передавал государыне бумаги Бестужева да не пропускал случая замолвить за него доброе словцо. К тому
же свойственная всем истым малороссиянам лень еще более отстраняла его от головоломных занятий.
Депутатам, разумеется, дали почувствовать, кого им готовили в начальники, но до окончательного избрания было еще далеко. Находили ли Кирилла Григорьевича слишком юным, он ли не желал оторваться сейчас
же по приезде от столичной жизни, решить трудно, но дело в том,
что Лизогуб, Ханенко
и Гудович сидели у моря
и ждали погоды, а будущий гетман тем временем только
и думал о праздниках.
Я подозреваю многих в том,
что они принимали участие в заговоре, особенно
же имеющих причины опасаться великого князя
и весьма естественно ожидающих более милостей от принца, который всем им будет обязан».
Нет сомнения,
что Бестужев
и Апраксин обратились к другу своему Разумовскому
и что добродушный Алексей Григорьевич сам
же просил о возвышении своего соперника.
На самом
же деле Ахенский конгресс не решил ни одного из вопросов, волновавших тогда Европу. Вражда между Пруссией
и Австрией не ослабевала,
и обе державы только выжидали случая померить свои силы на поле битвы. Это было, скорее, перемирие,
чем что-либо другое. Верный преданиям Петра Великого
и своего недруга Остермана, Бестужев с самого начала царствования Елизаветы Петровны держался, как мы знаем, союза с Австрией.
Вто время, когда в Петербурге
и Москве при дворе Елизаветы Петровны кишели интриги, честолюбие боролось с честолюбием, императрица предавалась удовольствиям светской жизни, не имеющей никакого касательства с делами государственными, как внешними, так
и внутренними. Россия все
же дышала свободно, сбросив с себя более
чем десятилетнее немецкое иго.
Это было достаточным аргументом для тогдашнего крепостного времени даже в сердце
и уме молоденькой девушки, не могущей понять, под влиянием среды,
что у «дворовой» бьется такое
же, как
и у ней, княжны, сердце.
— Красавица, — повторяла она с горькой усмешкой, — такая
же, как
и я, ни дать ни взять как две капли воды,
и с
чего это я уродилась на нее так похожей?