Неточные совпадения
С начала октября императрица Анна Иоанновна стала прихварывать. Это
состояние нездоровья государыни, конечно, не могло не отразиться на
состоянии духа придворных вообще и близких к императрице людей
в частности. Одно обстоятельство усугубляло страх придворных за жизнь государыни, несмотря на то, что случившееся внезапное нездоровье Анны Иоанновны вначале
было признано врачами легким недомоганием и не представляло, по их мнению, ни малейшей опасности, тем более что императрица
была на ногах.
Человек далеко не старый, но уже генерал-аншеф, гвардии подполковник и генерал-адъютант, Густав Бирон состоял
в числе любимцев своей государыни и,
будучи родным братом герцога, перед которым единственно трепетала вся Россия, не боялся никого и ничего; имел к тому же прекрасное
состояние, унаследованное от первой жены и благоприобретенное от высочайших щедрот; пользовался всеобщим расположением, как добряк, не сделавший никому зла; едва ли, что всего дороже, мог укорить себя
в каком-нибудь бесчестном поступке; наконец,
в качестве жениха страстно любимой девушки, видел к себе привязанность невесты, казавшуюся страстною.
Выражение лица цесаревны, ее голос свидетельствовали о чрезвычайном волнении. Маркиз видел, что она не
в состоянии далее скрывать свои намерения и терпеливо ждать развязки. Зная непостоянство и неустойчивость Елизаветы Петровны, он понимал, что, рискнув всем
в первую минуту, она могла погубить все дело минутной слабостью. Он видел, что ему необходимо поддерживать
в ней мужество, и решился представить ей на вид, что если борьба
будет начата, то единственным спасением может
быть успех.
Из дальнейшего разговора с Лестоком выяснилось, что основой партии служат народ и солдаты и что лишь после того, как они начнут дело, лица с известным положением и офицеры, преданные цесаревне,
в состоянии будут выразить открыто свои чувства.
Императрица знала хорошо и то, что прежде очень много людей разного звания и
состояния ссылалось невинно, и потому вскоре после своей коронации, 27 сентября 1742 года, обнародовала следующий указ: «Ее Императорскому Величеству сделалось известно, что
в бывшие правления некоторые лица посланы
в ссылки
в разные отдаленные места государства, и об них, когда, откуда и с каким определением посланы, ни
в Сенате, ни
в Тайной канцелярии известия нет, где обретаются неведомо; потому Ее Императорское Величество изволила послать указы во все государство, чтобы где
есть такие неведомо содержащиеся люди, оных из всех мест велеть прислать туда, где
будет находиться Ее Императорское Величество, и с ведомостями когда, откуда и с каким указом присланы».
Отцы Лысенко и Зиновьева с давних пор
были в дружеских отношениях. Как соседи по имениям, они часто виделись. Дети их росли вместе, и множество общих интересов делали все крепче эту дружескую связь. Так как они обладали весьма небольшим
состоянием, то сыновьям их пришлось по окончании ученья самостоятельно пролагать себе дорогу
в жизни. Иван Осипович и Сергей Семенович так и сделали.
Это
состояние не только
было состоянием княгини Вассы Семеновны, княжны Людмилы и Татьяны, каждой по-своему заинтересованной
в полученном известии о приезде молодого владельца Лугового, но именно
состоянием всего княжеского дома и многочисленной княжеской дворни.
Князь Сергей Сергеевич вернулся к себе
в Луговое
в отвратительном
состоянии духа. Это
состояние, как результат посещения Зиновьева,
было с ним
в первый раз. Происходило оно вследствие той душевной борьбы, которая
в нем происходила по поводу данного им княжне обещания под влиянием минуты и охватившего его молодечества ни за что не отступиться от него. Между тем какое-то внутреннее предчувствие говорило ему, что открытием заповедной беседки он действительно накликает на себя большое несчастье.
На князя находка
в беседке произвела, надо признаться, тяжелое впечатление, хотя он и старался это скрыть. Теперь, когда дело
было уже сделано,
в сердце его невольно закралось томительное предчувствие о возможности исполнения второй части легенды — кары за нарушение дедовского заклятия. Для того чтобы скрыть свое смущение, он начал беседовать с отцом Николаем о
состоянии его прихода, о его жизни и тому подобных предметах, не относящихся к сделанному ими роковому открытию
в беседке.
Князь Сергей Сергеевич
был в таком угнетенном
состоянии вследствие сообщения Федосьи о
состоянии княжны Людмилы, что почти не понимал, что вокруг него происходит и что ему говорят.
— Ведь я не могу тебя утешить. Ты именно
в таком
состоянии, когда человеку надо
быть одному, когда тяжело иметь возле себя даже самого близкого друга. Я понимаю это, мне тоже тяжело, что я как будто своим приездом принес тебе несчастье.
С этою мыслью она приехала
в Петербург и осуществила свой план. Ее ненаглядный Жозя
был устроен, она отделила ему две трети своего громадного
состояния, доставшегося ей от еврея Самуила, и, таким образом, он сделался знатным и богатым, блестящим гвардейским офицером, будущность которого, улыбающаяся и радостная,
была окончательно упрочена. Станислава Феликсовна уехала
в Италию, с тем чтобы там поступить
в один из католических монастырей.
Часть
состояния, которую она оставила на свою долю,
была предназначена ею на внесение вклада, без которого невозможно поступление ни
в один из католических монастырей. Сумма вклада
была внушительна и открывала ей дорогу к месту настоятельницы. Это, конечно,
было впоследствии, но графиня Свянторжецкая
была из тех женщин, которые не могут существовать без честолюбивых замыслов и у которых их собственное «я», даже при посвящении себя Богу, не играло бы первенствующую роль.
Таково
было состояние молодой девушки
в ожидании повелителя, как она с деланною иронией мысленно называла графа Иосифа Яновича Свянторжецкого.
После недели ожидания
в состоянии ее духа произошла реакция — она более спокойно стала обсуждать свое положение и, если припомнит читатель, дошла до мысли, что
есть способ окончательно отразить удар, который готовился нанести ей граф Свянторжецкий.
Увы, этого он сделать
был не
в состоянии. Страсть его по мере открывавшейся возможности удовлетворить ее росла не по дням, а по часам. Она еще более разжигалась брошенной фразой патера Вацлава...
Долго ходил он взад и вперед по комнате. Ни одной мысли, казалось, не
было у него
в голове.
В таком
состоянии пробыл князь Луговой до поздней ночи, когда за ним заехал граф Петр Игнатьевич Свиридов, чтобы идти с последним объяснением к княжне Полторацкой.