Неточные совпадения
— Нет, уж как хочешь, Герасим Сергеевич, — Фанни Михайловна звала всегда своего мужа
по имени и отчеству, — а не отдам
я Колю в твои казармы, выйдет он оттуда неотесанным чурбаном с прескверными манерами, да к тому же и неучем…
— Ты, ты другое дело, — нежно трепала его Фанни Михайловна
по щеке. — Ты моя прелесть и исключение, а все же
я сперва, когда ты был моим женихом, тебя боялась…
— То ли дело здесь, в Москве, и
я здесь, и вы зимой наезжаете,
по праздникам ко
мне и к вам в отпуск приходить будет, связи с семьей не будут разрушены, а из Петербурга-то в год раз или два удастся его сюда на несколько деньков залучить…
— Взяв, как
я уже тебе рассказывал, — начал Маслов, — извозчичьи ярлыки, Хватов придумал воспользоваться ими для новой забавы, и вот, накупив извозчичьих троечных и одиночных саней, он с компаниею запрягают их
по вечерам и выезжают на Невский. Посадят там какого-нибудь господина и везут в противоположную сторону той, куда он нанял. Седок ругается, импровизированный извозчик хохочет и наконец выталкивает седока и удирает… Ну и забавно…
«Как посмотрит он на
меня пристально, точно
меня всю пронизывает… — рассказывала она подругам,
по поручению вздыхателей, уговаривавших ее „пошалить“. — Страшно очень… да и куда от него укроешься, ведь как тень ходит…»
— Что же из этого, а ты
мне сестра
по отцу… и
я люблю тебя… больше ее…
— Неужели, Маслов, ты не понимаешь той муки, которую должен испытывать всякий любящий человек, видя, как предмет его любви выставляется напоказ толпы, которая ценит ее
по статьям, как красивую лошадь…
Я понимаю жену — актрису, певицу, но жены — танцовщицы
я не понимаю.
— У
меня к вам есть маленькое дело… — следуя приглашению приблизился к нему незнакомец, осторожно ступая
по ковру, которым был обит пол приемной. — Моя фамилия Мардарьев, Вадим Григорьевич.
— Нет-с, на имя Соколова, перешедший ко
мне по безоборотному бланку… Вот он…
— Извините,
я не дал себя обкрадывать господину Соколову и его приятелям и не только не заплачу
по этому векселю ни копейки, но даже и не возвращу его вам…
— Вы
меня попомните, будете
меня знать… — бормотал Мардарьев, когда Савин тащил его
по приемной и передней.
— Ну, действительно, Соньке
по малости помогал и помогает, так, к Рождеству, к Святой, 17 сентября, день ее ангела, да от нее разве что
мне перепадет. Кремень-баба.
— Ничего не значит… Прознал он вексель-то у него какой, может его за тысчонку, а то и меньше учел… Видит, дело дрянь, денежки все рано пропадают, дай, думает, потешу дурака… Тебе и отдал… А ты
меня хотел подвести… но только
меня трудновато… Нюх есть… ой, какой нюх… Векселя-то эти на ощупь оцениваю…
по запаху цену назначу… Хе, хе, хе… — раскатился старик довольным смехом.
— Кабы ты не спешил сбавлять цену, да был бы человек
по виду пообстоятельнее, да не знал бы
я тебя, кто ты есть таков, может
я три с половиной тыщи тебе за этот вексель дал, да теперь сам попался, вот оно что…
— Дальше, отдашь
мне прошение…
Я по почте отправлю… и сотнягу получишь… Когда вызовут — подтвердишь.
— К самому
я,
по важному делу… Нету еще?..
—
Я к вам
по делу, может могу вам устроить то, о чем намедни вы говорить изволили… насчет Савина, Николая Герасимовича…
— Процент; Аркадий Александрович, цена деньгам, а деньги товар…
Я этим товаром торгую, значит
мне и цену на него назначать… Коли покупатель согласен —
по рукам, а коли нет — его воля… Тоже мы насильно денег никому в карман не кладем…. Сами просят… Да и что вам, Аркадий Александрович, лишний процент, нам бы лишь оборотного капитала не ко времени не вынимать, до дела подождать, а дело наклюнется, загребайте деньги лопатой…
—
По знакомству
я вас, Аркадий Александрович, вот как уважаю и ценю, а процент изменить не могу, в этом деле коммерция, пословица недаром молвит: «Дружба дружбой, а деньгам счет».
— Говорю, прах его знает… Да вот что, ты баба умная, может рассудишь,
я тебе все
по порядку расскажу… Рассказать?
— Хорошо, будь по-твоему… Только чтобы
мне двести целиком.
Я сам уж тебе дам… Экипироваться надо — обносился.
— Правильно, сударыня, рассуждать изволите, правильно… Только может
я просто
по доброте сердечной мужу вашему помочь пожелал, а векселя
мне его и даром не надо, пусть он при нем и остается.
— Заладила ворона про Якова, одно про всякого…
Я тебе говорю, как по-божески…
— Оно так-с, так-с, — согласился Алфимов, — однако
я могу его купить за тысячу рублей цельным… а теперь
по справедливости вы можете взять за него половину — пятьсот…
— Кстати,
я могу тебе теперь заплатить деньги
по векселю. Кажется ему срок…
— Что ты, Аня, но ведь
я получаю от него письма… Он в них клянется, что любит
меня по-прежнему…
— Но он пишет, что эта Зина — это друг, что он с ней
по целым часам говорит обо
мне, что она одна понимает его и сочувствует ему, — пробовала возражать Гранпа.
— Видишь, а если ты найдешь себе
по душе работу, то весь этот жар молодой крови вложишь в нее…
Я не упрекаю тебя,
я сам был молод и был почти в таком же положении как ты,
меня спасла любовь к хозяйству… В тебе нет этой наклонности… Тогда служи… Деятельность земства видная, публичная и почетная деятельность… Она не требует особого специального образования… Она требует только трех вещей: честности, честности и честности.
— Теперь
я вижу, что вы знаете, кого
я безумно люблю, это вас, Анжелика… Люблю больше жизни… Готов отдать вам эту жизнь
по первому вашему слову…
Я положу к вашим ногам все мое состояние,
я буду исполнять самые малейшие ваши капризы, прихоти, но… ни своей свободы не отдам вам, ни от вас не потребую вашей…
Я предлагаю вам все, кроме брака.
— Что это значит, синьор? — нарушила первая молчание графиня. — Зачем вы мистифицируете таким образом молоденькую девушку, которой сами же своим настойчивым ухаживанием вскружили голову… Она ведь еще ребенок, и, как
мне кажется, сильно, чисто по-детски, привязалась к вам…
Я ожидала с вашей стороны объяснения, но, признаюсь, не в такой странной форме… Объяснитесь же…
— Вы сделаете маленькое путешествие
по Италии, — говорила графиня, — это приучит вас друг к другу, и вы друг друга лучше узнаете, а
я тем временем устрою все мои дела в Милане, и мы встретимся с вами в Венеции, куда
я приеду; мы можем условиться о времени, когда вы прибудете в этот город…
— Потому, что мамаша отпустила
меня с тобой путешествовать
по Италии и страшно обеспокоится, узнав, что мы поехали в Париж…
— Но
мне нужно, голубка, быть в Париже
по моим делам, и кроме того, тебе самой необходимо сделать себе туалеты, заказать платья, шляпки, верхние вещи… Ведь не можешь же ты обойтись купленными здесь тряпками.
— Так уж разделаюсь
я с ними по-свойски. Проучу русских товарищей по-русски, — решил он и, наняв фиакр, приказал везти себя в отель «Континенталь».
—
По просьбе этой дамы, — обратился к Николаю Герасимовичу комиссар, — и
по приказанию префекта полиции
я явился к вам, чтобы, во имя закона, отобрать у вас несовершеннолетнюю дочь графини Марифоски — Анжелику, которую вы увезли из Милана и которая проживает с вами под именем вашей жены… Правда ли все это?..
—
Я приехал в Париж
по делу к моему банкиру и адвокату и сегодня же уезжаю к себе в замок… Надеюсь, что и ты приедешь ко
мне погостить и поохотиться. Теперь в Париже ты рискуешь умереть со скуки, — сказал граф.
— Как, что из этого? К чему было покупать все это, когда
я просил тебя не бросать так деньгами.
Я не миллионер, как Шварцредер, и должен жить
по средствам. Этот счет
я даже не могу уплатить…
Мы и так тратим с тобой больше, чем
я могу тратить
по своему состоянию…
Возврати этот парюр ювелиру, остальные же деньги
по счету
я заплачу…
—
Я не говорю, что счастливый человек должен делать счастливых всех без разбору, направо и налево, это невозможно, но тех, кто так или иначе содействовал его счастью, кто был косвенною причиною его, те,
по моему мнению, имеют право желать, чтобы на них он обратил свое внимание.
—
Я думаю о Савине, сегодня получил от него письмо из деревни… Убивается, видимо, бедняжка,
по Гранпа.
— Да как же, еще ты приехал ко
мне прямо с допроса
по его делу.
— Прости, Миша, но
я…
я не хочу быть с ней знакома… Ее поступок с Федором Карловичем… Ее поведение здесь, когда он был на войне… Все это
мне крайне не нравилось.
Я понимаю, почему он
по возвращении все порвал с ней…
Я ее не раз предупреждала, останавливала… Знать ничего не хочет… Теперь же этот постоянно длинный хвост обожателей… Как хочешь, это нехорошо…
Я не отдала ей визита… Она поняла и прекратила посещения.
Замуж
я вышла семнадцати лет, против моей воли,
по требованию родителей, за человека, которого
я не только не любила, но которого
я просто боялась.
Вы,
по крайней мере, хоть короткое время да были счастливы, любили и были любимы,
я же кроме горя ничего не видела в жизни, а счастье, только что показавшееся на моем горизонте, закатилось и исчезло.
— Хе, хе, хе… Все равно… Это действительно все равно, какой мужчина живет в одной квартире с моей супругой… Это действительно все равно… Только, по-человечески, вас жаль… Попали вы в логовище пантеры… Я-то не боюсь,
я укротитель.
— Да,
по обыкновению, за уголовные дела
я беру вперед, в мировых учреждениях
я собственно и не веду, только для вас.
«Если вам угодно подать кассационную жалобу, то благоволите пожаловать ко
мне для переговоров, так как принятые на себя
мною,
по нашему условию, обязательства окончены» — так заканчивалось письмо присяжного поверенного.
— В зале дожидается
меня помощник пристава. Он пришел
меня арестовать,
по делу того негодяя, которого
я спустил с лестницы… Помнишь…
— Как? А
по делу Строева… Мой помощник должен был вас сегодня препроводить в арестный дом,
я это поручил ему еще с вечера.
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.