Неточные совпадения
«Деньги, — рассуждал, конечно,
сам с собою, еще на гимназической скамейке Николай Леопольдович, сила. За деньги я куплю себе все: уважение, славу, почет… Звон презренного металла это благовест на колокольне современного храма золотого тельца», — повторял
он с восторгом где-то слышанную
им фразу.
Самый выбор темы для кандидатской диссертации указывал, что университетский курс не сбил
его с раз намеченной дороги, что из-под крова храма науки вышел еще неоперившийся орел-стервятник, будущий жрец Ваала или попросту делец-акула.
— Но чем же виноват мой мальчик, что у
него полоумный отец? Впрочем, я публикую и выберу
сама.
— Еще бы
ему не согласиться с вами, да еще перед тем, как попытаться сделать у вас заем, а я так думаю, что
он был бы
самый подходящий учитель для княгини Шестовой и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
—
Сам. Я несколько недель как кончил университетский курс, во время же студенчества занимался педагогической деятельностью, и хотя теперь записался в помощники присяжного поверенного, но летом глухое время для адвокатуры, и я с удовольствием поехал бы на урок в деревню, отдохнуть… Занятие с детьми я считаю отдыхом, я так люблю
их!
Он взял уже
сам ее руку, лежавшую на столе, и снова прильнул к ней губами. Она не отнимала руки.
— В «Славянский Базар»! — крикнул
он кучеру, усадив княгиню и усаживаясь
сам.
Удавился
он не
сам, а был повешен дьяволом на дубе, стоявшем у того места реки, где князь утопил несколько десятков своих крепостных любовниц, ставших русалками.
Все в княжеской усадьбе напоминало старое помещичье, доманифестное время, а
сам хозяин-помещик, князь Александр Павлович Шестов, истый представитель этого времени, один из
его «последних могикан», совершенно гармонировал со всей окружающей, созданной
им обстановкой.
Княжна Маргарита еще ребенком чувствовала, что отец любит ее менее сестры, и из самолюбия
сама отдалялась от
него, не жалуя, конечно, и свою маленькую соперницу.
Видно было, что ни знание, ни труд не удовлетворяли ее
сами по себе, что она видела в
них лишь средства к какой-то другой намеченной ею цели, но увы, эта цель этими средствами не достигалась, и несчастная княжна, как шальная, металась из стороны в сторону.
Быстро распаковал
он, по приказанию Гиршфельда, чемодан, уложил белье и платье по местам, и все было уже прибрано, а
самый чемодан вдвинут под кровать, когда Николай Леопольдович окончил умываться.
Один из
них был местный земский врач Август Карлович Голь, тучный блондин с красноватым носом, красноречиво говорившим о том, что обладатель
его не любил выпить.
Он был постоянным врачом
самого князя, которому, и то за последний год, приписывал лишь один опиум, без приема нескольких капель которого князь не мог заснуть.
Оригинал
он был страшный и летом переносил свою канцелярию из занимаемого
им помещения в приобретенную
им лагерную палатку на берег реки, заставляя своих двух рассыльных поочередно сторожить дела, а
сам на несколько дней отлучался в Шестово перекинуться в картишки, до которых
он был страшный охотник.
Около трех часов водил князь Гиршфельда по дому, саду, оранжереям, старому парку, заднему двору и псарне, подробно объясняя
ему способ постройки дома, которую
он производил
сам, так как был архитектором-дилетантом, указывая на редкие растения, которые
он выводил собственноручно, на породы и свойство псов и прочее.
Незадолго до обеда
он отпустил
его с сыном купаться, а
сам отправился к княгине, которой и выразил свое удовольствие по поводу выбора ею репетитора.
— Днем следит князь, вечером гости, при ней всегда княжна — это ужасно! Но княжна… княжна… она должна быть моею! — вслух проговорил Николай Леопольдович и
сам испугался произнесенной
им фразы.
— Ступай спать, я разденусь
сам, — сказал
он ему.
— Как в
самой себе. А я тобой недовольна и выдеру тебя больно за ушко… — шутя начал она, нежно взяв
его за ушко.
— И достиг уже этого.
Он от тебя в восторге.
Сам приходил объявить мне об этом… — затараторила княгиня.
— Будь благоразумнее и этого не случится. Поверь мне, что княжна мне
сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне, как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем
его поверенным. Я только для тебя согласился быть учителем. С зимы я займусь адвокатурой. Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме того, на страже интересов любимой женщины, т. е. твоих.
Составив себе такое лестное о
нем мнение, она вдруг услыхала от
него высказанную
им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней
самой себе.
Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
Ее самолюбие страдало от массы жизненных уколов, да и
самая помощь родных, или, как она выражалась, «подачка», глубоко оскорбляла ее, и она только из упрямства продолжала свои научные занятия, весьма часто
их переменяя.
Она передала
ему свои взгляды на жизнь, передала повесть о терниях, встреченных на избранном ею пути, высказала охватившие ее за последнее время сомнения в
самой себе, в своих силах, страшное для нее сознание ее неподготовленности, даже прямо неспособности.
Князь
сам повел
его к княгине в угловую гостиную.
Князь, в
самом деле, уже успел посвятить
его во все свои дела, показал написанное
им духовное завещание, советовался с
ним о покупке тех, или иных бумаг, о продаже имеющихся у
него и замене
их другими.
Уведя Николая Леопольдовича к княгине, князь прервал разговор
его с княжной Маргаритой на
самом интересном месте. Гиршфельд готовился сделать решительный шаг.
Побеседовав несколько времени с княгиней, и уверив ее, что злоупотреблять позволением князя Александра Павловича занимать ее было бы с
их стороны опрометчиво для будущего,
он оставил ее за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а
сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор с княжной, который
он решил сегодня же довести до благополучного конца, так как почва, по
его мнению, была подготовлена.
— Для вас — вы
сами безусловно и бесповоротно! — не сморгнув, в упор отвечал
он ей.
— А можете и не ездить, такая же будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с
самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как
они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
— Не это еще не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер
он без завещания, так как кроме того, что из
его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда,
сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
Почтенный Август Карлович прописал, как
он сам выразился, лошадиный раствор.
Надо сознаться, что
сам Николай Леопольдович плохо верил в то, что говорил княжне, но
ему необходимо было как можно скорее устранить князя и сделать княгиню распорядительницей шестовских богатств.
Он даже готов был поступиться двумя стами тысяч в пользу Лиды, надеясь и на
них, впрочем, наложить впоследствии свою загребистую лапу, а потому
ему было безразлично: умрет ли князь с завещанием, или же без
него.
Встречный же для заблудившейся в жизненном лесу княжны не только ведет ее, но рассказал ей заранее дорогу, поручил даже расчищать путь по
его указанию, то есть действовать
самой для себя и даже для
него в благодарность за то, что
он ведет ее.
С трепетом ожидала она коротких с
ним свиданий в
самом отдаленном месте «старого парка», на «скамейке старого князя», между вечерним чаем и ужином. Там, на этом «проклятом месте», развивал
он перед нею свои страшные планы, там предавалась она первым восторгам любви.
Было почти уже два часа, когда ее разбудил раздавшийся под
самым ее окном резкий голос того же Александра Павловича, распекавшего возвратившегося со станции железной дороги кучера за то, что
он дал слишком незначительный отдых лошадям.
Она вздрогнула, точно ударили по ней
самой, и проснулась. Быстро вскочила она с постели, оделась, распахнула окно, выходящее в сад, села у
него и задумалась.
Сообщив княгине о желании князя, чтобы
он ехал в Т. по делам, что подтвердил и
сам князь, Николай Леопольдович успел у нее утянуть радужную на дорогу и укатил.
Быть может это происходило оттого, что она
сама не располагала большими деньгами, глядя из рук мужа, но только
ему приходилось прибегать к вымышленным рассказам о бедственном положении
его семьи, о старых студенческих,
его беспокоящих, долгах, о чем будто бы
ему сообщают и напоминают в получаемых
им из Москвы письмах, и только тогда княгиня, желая
его утешить, раскошеливалась, но при этом, —
он это заметил, — на ее лицо всегда набегала какая-то тень.
Ею до сих пор
он был чрезвичайно доволен.
Он чувствовал, что она была вся в
его руках, что она на
самом деле отдалась
ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила
его со всею страстью молодого, нетронутого организма.
Он глубоко верил только в такое плотское чувство и
оно служило, по
его мнению, верным залогом, что она не будет в будущем перечить
его планам и не выдаст, если попадется.
— Вернусь, увижу! — сказал
он сам себе.
— Приготовь мне умыться, я выну
сам, что мне нужно, — обратился
он к слуге. Тот быстро поднялся с пола и исчез за дверью.
— Фи, как я разнервничался! — обозлился
он сам на себя.
— И куда
он мог деваться? — продолжал рассуждать
сам с собою лакей о пропавшем ключе, осматривая внимательно пол коридора, возле двери.
Привязанность к
нему княжны Лиды, ежедневные встречи с ней, давшие
ему возможность узнать ее близко и оценить все достоинства этой детской, нетронутой души, постепенно оттесняли в глубину
его сердца яркий образ ее сестры, а братское нежное чувство дружбы превращалось незаметно для
него самого в чувство тихой, без вспышек, страсти.
— Княжны Лидии Дмитриевны. Это держится пока под секретом, но в этой приятной должности
он состоит давно. Чай записал, а
сам драло?
Охотился я близ именья графа Панскова, чай все
его знаете, а в
самом именьи графа охота на диво, ну, да запрещает.
Отправился, однако, я к
нему сам, принял радушно, обедать оставил и приказ в контору дал охотиться мне у
него не препятствовать.
Разлука с этим плачущим, беззаветно любящим
его ребенком представилась для
него самого невозможной.
— Зачем же расставаться, можно и не расставаться, если вы только согласитесь быть моей женой! —
сам не свой, прошептал
он, отнимая руки княжны от ее лица.