Неточные совпадения
Причиной такой продолжительной своей болезни он был сам. Едва он начал приходить в сознание, как настойчивыми мыслями о прошлом ухудшал свое
положение. Он приказал перевесить портрет княжны Лиды из кабинета в свою спальню и по целым
дням лежал, вперив в него свои воспаленные глаза. К вечеру происходил пароксизм и начинался бред.
В Петербурге у нее еще было некоторое знакомство, она могла рассчитывать получить хоть место камеристки, и исподволь выглядывать человека, могущего доставить ей такое
положение (в непременной встрече с таким человеком она не сомневалась, зная цену своей наружности и решившись не быть особенно разборчивой в средствах), при котором мщенье семейству Гариных — отныне единственная цель ее жизни — не останется только искренним, сердечным, сильным желанием, а перейдет в
дело и доставит ее затоптанному в грязь самолюбию полное торжество.
В этот же
день он выехал из дома своей жены, распростившейся с ним как с посторонним человеком, в отделение Европейской гостиницы, а вечером написал и отправил письмо к Николаю Леопольдовичу Гиршфельду, в котором рассказал ему откровенно свое
положение и требование тестя, просил его немедленно распорядиться переводом на имя княгини Анны Васильевны Шестовой пятисот тысяч рублей через Государственный банк, произведя для этого какие он заблагорассудит обороты с его имениями и капиталами.
Такая неизменность дружбы Виктора Гарина к отставному мужу его сестры имела причиной надежду перехватить у богача Шестова малую толику деньжонок, в которых князь Гарин очень нуждался. Он, тративший баснословные суммы на подарки Пальм-Швейцарской, платил громадные проценты растовщикам Петербурга и Москвы и, буквально, был в отчаянном
положении. Страсть его к «божественной» Александре Яковлевне не уменьшалась, а, напротив, росла не по
дням, а по часам. Та искусно поддерживала ее, идя к намеченной ею цели.
Несмотря, впрочем, на такое легкое срывание значительных кушей,
положение его
дел вообще и состояние его духа в описываемое нами время было из незавидных.
Он не спросил только ничего о той фразе письма, которым Николай Леопольдович извещал его о намерении перенести свою адвокатскую деятельность в Петербург, а эта фраза была следующая: «одной из причин, побуждающих меня принять это решение, да пожалуй и главной, служить весьма и весьма шаткое
положение ваших
дел».
Надо вам сказать, что старая графиня, узнав, что я ваш давнишний и постоянный поверенный и вероятно желая выведать от меня о
положении ваших
дел, еще за последнее время моей жизни в Москве добивалась всеми силами свиданья со мной, т. е. вы понимаете, что ее графское величие не позволяло ей приехать ко мне, а она хотела, чтобы я явился к ней.
Она, впрочем, и без того, совершенно освоившись со своим новым
положением, повела изнеженный образ жизни, вставала в два часа, каталась, выезжала в театры, концерты, собирала к себя кружок знакомых и в вихре удовольствий и сменяющихся одно за другим впечатлений и не помышляла о
делах.
— Стыдитесь, — говорил он Василию Васильевичу, в минуты его трезвого состояния, — я понимаю, что при вашем прежнем
положении, вы по необходимости выносили эту позорную для вас, как для мужа, жизнь втроем, а теперь
дело другое, не нынче — завтра вы богатый человек, с
положением, с знакомством, родственник князя Шестова. Как взглянет на все это общество, в которое вы готовитесь вступить!..
В таком
положении находились
дела князя Владимира Александровича Шестова, продолжавшего пьянствовать на даче в компании Князева, Неведомого и Луганского.
Дело последнего подвигалось медленно. В начале августа в Петербург приехала, давно ожидаемая Николаем Леопольдовичем, Антонина Карловна Луганская и остановилась в Европейской гостинице.
— Вот то-то и нехорошо, что столько лет не считались. Я вам предлагал не раз, а вы всегда, что называется, и руками, и ногат отмахивались, а между тем вы бы знали
положение ваших
дел, и это знание повлияло бы на вас быть может убедительнее моих просьб не сорить деньгами. Теперь же наступил момент, что я выдать вам просимую сумму в затруднении.
Между тем угроза самоубийством — единственное средство добиться ее согласия, а в случае ее отказа — оно и единственный, на самом
деле, исход в его
положении.
Николай Леопольдович действительно выдал ей такую бумагу, обеспокоенный известиями, полученными им стороной из суда о
положении его
дел. Эта было вскоре после примирения с князем. Он просил ее повлиять на последнего в смысле дачи им благоприятных для него показаний, как по своему
делу, так и по
делу Луганского, и обещал ей за это, по благополучном окончании обоих
дел, выдать згу сумму. Об этой бумаге знал и князь.
«Надо же когда-нибудь решиться заговорить с ним об этом документе, — подумала она, —
положение же наше теперь в самом
деле, безвыходное».
Константин Николаевич, хоть и слабо, но протестовал. Он рассказал, между прочим, о слышанном им стороной, на самом
деле, страшно бедственном
положении князя Владимира Шестова.
Он поехал прямо на квартиру к Янкелю Аароновичу. Жена Цангера Ревека Самуиловна сообщила ему, что муж ее сидит в доме содержания неисправимых должников. О
положении его
дел она отозвалась незнанием.
Неточные совпадения
Дело-то в том, что вы все-таки приедете с познаньями тех мест и будете иметь понятие, в каком
положении находится тот край.
И остались чиновники еще в худшем
положении, чем были прежде, и решилось
дело тем, что никак не могли узнать, что такое был Чичиков.
— Конечно, это первая вещь, — сказал <он>. — Но согласитесь, однако ж, что могут быть такие случаи и
дела, такие
дела и такие поклепы со стороны врагов, и такие затруднительные
положения, что отлетит всякое спокойствие.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была писавшая!» Словом,
дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же
положении и на том же месте.
— Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему
положению; а когда сказали, так она
дня два поплакала, а потом забыла.