Неточные совпадения
Из непредставительного гимназистика Иван Павлович сделался солидным молодым человеком, держащим себя хотя не гордо, но с достоинством, серьезным, не любящим кидать
слова на ветер.
Этот последний тратил
на нее безумные деньги, почти весь доход с громадных наследственных капиталов,
словом, великодушно предлагал свое сердце и кошелек, но благоразумно воздерживался от предложения своей руки,
на что в начале она сильно рассчитывала.
— Добро пожаловать! — раздался старческий голос князя, вставшего со стула,
на котором он сидел у ломберного стола, следя за игрой четырех посторонних лиц, поднявших при
словах князя от карт свои головы, мельком взглянувших
на вошедшего и снова углубившихся в игру.
Слова Гиршфельда чрезвычайно повлияли
на впечатлительную княжну.
Это было настолько неожиданно для княгини, что она даже не обратила внимания
на то, что Николай Леопольдович и княжна, по
словам князя, не наглядятся друг
на друга.
Не столкни ее судьба с Гиршфельдом, быть может она, утомленная и разбитая, и обратила бы свой взор
на него, сказала бы это
слово, стала бы женой и матерью у тихого семейного очага — любимая мечта молодого идеалиста, но здесь, по ее мнению, открывались ей более широкие горизонты.
— Издохнет скоро, помяните мое
слово, издохнет! — озлился Яков и, повесив зеркало
на место, вышел из кухни, сильно хлопнув дверью.
Князь при последних
словах своими добрыми глазами посмотрел
на Антона Михайловича, занятого разговором в полголоса с княжной Лидой.
— Особенных достоинств я за собой не вижу, я только исполняю свой долг, — отвечал он
на последние
слова князя Дмитрия.
— Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет
слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко.
На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
От его зоркого взгляда не ускользнуло лежавшее
на столе, поверх других бумаг, письмо, начинающееся
словами: «Милый, дорогой дядя», с какой-то припиской сверху, сделанной княжеской рукой.
Леонид Иванович внимательно посмотрел
на него, но ни сказал ни
слова и отправился в дом.
Яков задрожал и, не будучи в силах вымолвить
слова, как сноп повалился
на пол.
Жил он широко, что называется,
на показ, и умел экономить там, где эта экономия не бросалась в глаза, другими
словами, он сеял деньги лишь там, где надеялся сторицею собрать жатву.
Антон Михайлович в коротких
словах рассказал о загадочной смерти отца князя Владимира, князя Александра Павловича Шестова, о том, что в настоящее время княгиня с княжнами находится в Т., а по окончании дела о наследствах, которое ведет Николай Леопольдович Гиршфельд, они переедут
на жительство в Москву.
Сам Гиршфельд очень хорошо понимал,
на что она бьет, и смерть княжны Лиды была для него лишь удачным средством сделать княжну Маргариту наследницей двухсоттысячного капитала, то есть иными
словами, получить этот лакомый куш в свое уже совершенно безотчетное распоряжение.
«А если она пропустила его
слова мимо ушей, если по-прежнему она будет
на все глядеть теми же невинными глазами?» — со злобой думала княжна.
Карнеев положительно растерялся.
Слово «люблю», хотя и сказанное в наивном детском смысле, сразу перевернуло все его мысли. Кровь бросилась к нему в голову. Он был
на волосок от признания, но опомнился и сдержался.
Разговор шел о здоровье Шатова, о перенесенной им болезни. Ни тот, ни другой не коснулись ни единым
словом столь недавнего, страшного для них обоих, прошлого. Только при прощании больной крепко,
на сколько хватило силы, пожимая правой рукой руку своего друга, левой указал ему
на висевший над постелью портрет.
Гиршфельд удивленно посмотрел
на нее, но не сказал ни
слова, предоставив ей полную свободу действовать по ее усмотрению. Ссориться из-за таких мелочей он находил излишним.
Несмотря
на то, что при их свиданиях как и при посещениях Карнеевым Шатова во время болезни, разговор ни одним
словом не касался грустного прошлого, похороненного в могиле княжны Лиды и близкой от нее кельи послушника Ивана, Антону Михайловичу тяжелы были свидания с ушедшим из мира другом.
Она пристально поглядела
на него, но не ответила ни
слова. Он заметил произведенное его шуткой впечатление и переменил тон.
Ненавистную ему букву «е» он
на самом деле совал всюду, и даже
слово «пес» писал через нее, что послужило поводом для одного московского юмористического журнала ответить ему в почтовом ящике: «собаку через „е“ пишете, а в литературу лезете».
Гиршфельд, сбросив свою дорогую шубу
на постель Андрея Матвеевича, в коротких
словах объяснил ему цель своего посещения и предстоящую ему деятельность по скупке акций лопнувшего банка.
Потеряв таким образом большую часть своего состояния, княгиня, несмотря
на то, что Николай Леопольдович, верный своему
слову, продолжал выдавать ей крупные суммы по первому ее требованию, оплачивал баснословные счета всех ее поставщиков, не делая даже ни малейшего намека
на желательное уменьшение ее бешеных трат, все-таки стала беспокоиться и внимательнее следить за действиями своего поверенного и с видимым колебанием, но пока еще без явного протеста подписывала опекунские отчеты.
— Так ты думаешь, безумная, что я из любви к тебе пойду
на каторгу? — начал он, отчеканивая каждое
слово.
Он остановился перевести дух. Княжна все время смотрела
на него в упор своими большими глазами, горевшими зеленым огнем, то приподнимаясь, то садясь
на кровать, но не вымолвила ни
слова. Плакать она перестала.
Одетая в простенькое, темное шерстяное платье, красиво облегавшее ее грациозные формы, ростом выше среднего, с плавными движениями, с хитрым, кошачьим выражением миловидного личика, красоту которого французы весьма метко определяют
словами beauté du Diable, с роскошной косой пепельного цвета, скромно завернутой
на затылке, она казалась, сравнительно с взволнованным молодым князем, совершенно спокойной, и своими большими, смеющимися хитрыми глазами смело встретилась с вопросительным взглядом княгини.
— Видимо, компанейка… — соображал Сакердон, коверкая
на свой лад
слово «компаньонка».
Николай Леопольдович не обратил
на ее
слова внимания и убежал к гостям.
— Из нескольких брошенных мне в лицо
на террасе
слов, — медленно, с трудом заговорил он, не подымая
на нее глаз, — я понял, что вам известно многое из того, что я считал окруженным непроницаемой тайной, известной лишь мне, да еще одной, оставшейся в живых, особе…
Николай Леопольдович сдержал
слово и создал для Александры Яковлевны Гариновой
на самом деле «маленький рай».
Каждое
слово таких записок, буквально ценилось ею
на вес золота.
С этими
словами Стеша подала Николаю Леопольдовичу объемистый конверт,
на котором четким писарским почерком было написано: «Его Высокоблагородию Антону Михайловичу Шатову. В собственные руки».
Стеша в коротких
словах передала Николаю Леопольдовичу подробности о смерти от чахотки княжны Маргариты Дмитриевны
на арестантской барже во время следования в Сибирь, и о самоубийстве доктора Шатова
на пароходе, который вел
на буксире эту баржу и
на котором он ехал
на службу в Сибирь, в качестве иркутского городового врача.
Несмотря, впрочем,
на все эти отрицательные качества молодого гусара, он был, как мы уже говорили, принят с распростертыми объятиями во всех семьях великосветского Петербурга, где
слова: «блестящая партия» заставляют биться даже скованные льдом этикета сердца отцов и матерей.
Несмотря
на усвоенный молодым Гариным от своего друга и руководителя взгляд
на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной им
на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью,
словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие
на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
С возрастающим ежеминутно волнением переступил он порог двери, ведущей за кулисы,
на которой зачем-то имелась надпись крупными буквами: «Посторонним лицам вход воспрещается». В театре г-жи Львенко,
слово «посторонний», видимо, имело весьма обширное толкование. Пройдя через сцену привычным шагом бывалого человека, раскланиваясь направо и налево со знакомыми актерами и актрисами, князь Шестов провел Виктора
на половину, где помещались дамские уборные, и смело постучался в уборную № 1.
Последний, несмотря
на то, что Виктор не говорил ему ни
слова о своих отношениях к Александре Яковлевне, был вполне убежден, что у его друга Гиршфельда, со времени пребывания Гарина в Москве, выросли рожки. Это льстило самолюбию учителя: он радовался успехам своего ученика.
Недоучившись в университете, где рамки программы стесняли, по его
словам, богатырский полет его духа, а рутина преподавания лишь тормозила его
на пути приобретения знаний, нужных для человека и «гражданина» — он особенно любил это
слово и всегда подчеркивал его — желающего служить своему родному народу, Мечев отдался самообразованию и действительно был ходячею энциклопедиею отрывочных и поверхностных, но за то самых разнообразных знаний.
Первое
слово сочувствия, произнесенное этой женщиной, произвело
на него, измученного за эти дни непрестанными уколами самолюбия, сильное впечатление.
Нынешняя встреча,
слова сочувствия, услышанные им впервые от нее, лестное для него, по его мнению, прозвище «политического мученика», данное ему ею же — все это заставило его сердце вдруг забиться чувством гораздо более сильным, чем то, которое служило стимулом для ухаживанья за ней до ареста, до обрушившегося
на него остракизма из общества, почти таким чувством, каким не билось ни для одной из встреченных им женщин.
Скажем несколько
слов о друзьях и данниках семейства Боровиковых. За Зинаидой Михайловной последнее время сильно приударял старый комиссионер и адвокат по бракоразводным делам Антон Максимович Милашевич, бросивший, как утверждали, из-за нее
на произвол судьбы жену с тремя взрослыми дочерьми, переехавший
на отдельную квартиру, все свое свободное время проводивший у Боровиковых и несший в их дом все свои заработки, но это было, кажется, лишь платоническое поклонение со стороны сластолюбивого старичка.
Александр Алексеевич был человек способный
на всякое как геройское дело, так и преступление, стоило ему посулить, или еще лучше дать денег
на кутеж, и для него не было ни в чем
слова; нельзя.
— Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие
слова — тоже, потому что я единственная представительница
на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном своих родителей, детей не было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит
на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не вижу.
Последнее
слово он подчеркнул, исподлобья поглядел
на графиню. Та слушала совершенно спокойно.
Я, не дожидаясь подходов с ее стороны, выпалил ей, что явился к ней с просьбою, чтобы она подала прошение о взятии вас под опеку за расточительность, что я решился
на этот шаг, блюдя ваши интересы и ограждая славу и блеск рода князей Шестовых, наплел ей турусы
на колесах,
словом ошеломил ее.
— Познакомила меня с управляющим и они оба согласились избрать его, он сегодня же едет в Москву знакомиться с графиней, я ему доставил средства прожить там несколько времени
на широкую ногу, разыгрывая роль человека с независимым состоянием, и взял
слово не пить. Он в
слове крепок и все оборудует.
Агнесса Михайловна, со своей стороны посвященная отчасти Гиршфельдом в дела князя, в той мере, в которой первый находил это нужным, дала ему
слово не расспрашивать Владимира о делах и не вмешиваться в них, за что Николай Леопольдович обещал ей быть постоянно
на страже интересов ее и ее семейства.
Прошло несколько дней, а князь Виктор не ехал, княгиня ожидала его после каждого приходящего из Москвы поезда,
на которые высылался за ним экипаж, но их сиятельство, говоря
словами лакея, «прибывать не изволили».