Неточные совпадения
Александр Павлович хотя и любил
пожить широко, но
был рассчетлив и не выходил из бюджета.
— Да так! С одним моим знакомым
был случай не в пример необыкновеннее вашего.
Жил это он в своем имении Харьковской губернии, сад у него
был при доме большой, а за садом болото. Вот он раз утречком взял ружье, собаку крикнул — Нормой звали — и отправился через сад на болото. Собака вперед убежала и на болоте уже стойку сделала, а он только что к нему подходить стал, как вдруг из дому лакей бежит.
— Мне, во-первых, не хочется расставаться с тобой, да и Марго,
живя в моем доме, может сделать лучшую партию. Я
буду жить открыто! — сообщила она Николаю Леопольдовичу, одобрившему ее планы.
Княжна Маргарита Дмитриевна согласилась
жить вместе с теткой. О согласии покорной во всем сестре княжны Лиды нечего
было и говорить, тем более, что в Москве
жил Шатов. Он
был единственным яблоком раздора между сестрами.
Любовь к Шатову по-прежнему
жила в сердце молодой девушки и перспектива брака с ним по истечение года траура
была светлой точкой на горизонте ее не особенно веселой жизни. Расходясь во вкусах с сестрой и теткой, она
жила среди них одинокой. Отводила она душу лишь в беседе с Антоном Михайловичем, бывшим, по праву жениха, ежедневно, и с его другом Карнеевым, часто навещавшим половину княжен.
Отношения их
были чисто братские — они
жили, что называется, душа в душу, и временная, более чем трехлетняя разлука, когда Антон Михайлович переселился в Т., не расхолодила искренней теплоты их отношений, поддерживаемых частой перепиской.
— Да, с ней
будет жить теперь в Москве.
Великолепная пара серых в яблоках рысаков, запряженных в роскошные американские сани, с медвежьей полостью, еще стояла у подъезда дома, где
жили Шестовы. Зазябшие лошади нетерпеливо били копытами мерзлый снег мостовой. Видный кучер, сидя на козлах, зорко следил за ними, крепко держа в руках вожжи. Это
были лошади Гиршфельда.
— Я должен тебе заметить, что при такой жизни, которую ведешь ты с твоими племянницами, процентов ни с твоего капитала, ни с капиталов княжны Лиды, не говоря уже о грошах, принадлежащих княжие Маргарите, не хватит. Придется
проживать твой и княжны Лиды капитал, что
было бы нежелательно, а относительно капитала, завещанного последней, даже неудобно — в нем может через несколько месяцев потребовать от тебя отчета Шатов.
Образ женщины не смущал моего воображения, хотя я
был не прочь в будущем обзавестись семьей, освященной браком, найти себе подругу жизни по сердцу и
прожить предназначенные мне Господом годы с доброй женой и честной, умной матерью моих детей.
У последнего в одном из переулков, прилегающих к Пречистенке,
была особая, маленькая, убранная как игрушечка, квартирка специально для приемов княжны. В этом же домике
жил знакомый нам репортер Петухов, и его жена наблюдала за порядком в обыкновенно запертой квартире Гиршфельда и хранила ключ. Другой ключ
был у княжны Маргариты Дмитриевны. Здесь устраивались их свидания. Гиршфельд доверял Петухову и тот всеми силами старался оправдать это доверие, хотя делал это далеко недаром.
Нельзя
было бы сказать, что она не любила Шатова, но это
была какая-то любовь прошлого —
жила же она страстью настоящего.
— Но ведь это нищета, мне нечем
будет жить, придется уехать в деревню! — с отчаянием сказала она.
Светлою чертою в личности Николая Ильича
была его любовь к семье, состоящей из знакомой нам жены и двух детей, сына и дочери, из которых первый учился в гимназии. У него же
жила свояченица, сестра жены, старая дева, заведывающая его маленьким хозяйством, так как его жена
была болезненной женщиной, постоянно лечившейся.
— Капитал и доходы князя, — говорил, между тем, он, — ты, обратив в государственные бумаги, сдашь от греха в дворянскую опеку. На проценты же с твоего капитала, помещенного мною в верных бумагах,
будешь жить совершенно спокойно. Эти проценты составят ежегодный доход в тридцать тысяч. Я думаю довольно?
Весть об отравлении княгини и о сознании в совершении этого преступления княжны Маргариты Дмитриевны с быстротою молнии облетела весь город. Баронесса Ольга Петровна Фальк
была страшно возмущена, что преступница
жила у нее и даже ночь после совершения преступления это «исчадие ада», как она называла княжну, провела под ее кровлей.
Когда заслуженное наказание постигнет меня, мне легче
будет жить, мне легче
будет ужиться с моей проснувшейся совестью…
— А не хочется мне, бабушка, умирать еще, — сверкнула больная воспаленными глазами, — уж кажется, куда жизнь не красна, а впереди еще хуже страшная, неизвестная каторга, а все
жить хочется, надежда все еще в сердце ютится и мысль, мысль, сама знаю нелепая: авось лучше
будет, из головы не выходит…
— Мое положение теперь безвыходно, — грустным тоном закончила свой рассказ Александра Яковлевна: —
жить в Петербурге мне запрещено, а вне его только вы, баронесса, знаете меня и,
быть может, не откажетесь принять во мне участие…
Та
жила у нее много лет и
была ее другом.
Он не слыхал, весь дрожа от охватившей его страсти. Лицо его побагровело,
жилы на лбу налились кровью. Остановившиеся глаза почти выкатились из орбит. Он
был страшен. Продолжая левою рукою держать ее за руку, правою он сделал движение, чтобы обхватить ее за талию и наклонился к ней уже совсем близко.
Началось скитание по провинциям, но оно не сгубило, как многих других, Матвея Ивановича, несмотря на то, что он с самого начала обладал только «глоткой» и очень небольшим дарованием, у него
был другой талант, и талант громадный: уметь
жить с людьми и пользоваться ими.
Уже почти пять лет, как Стеша или, как она переименовала себя, Стефания Павловна Сироткина
была замужем и
жила своим хозяйством.
Старшая дочь Агнесса семнадцати лет вышла замуж за саперного офицера, но года через четыре разошлась с ним и снова приютилась с трехлетним сыном Володей под крылышко матери. В момент нашего рассказа ей шел двадцать шестой год и она уже года четыре как не
жила с мужем. Кто из обоих супругов
был виноват в размолвке решить, как это обыкновенно бывает,
было весьма затруднительно: иные говорил, что она ушла от него, другие, что он ее бросил.
— Пойми, Стеша, что тут нужно выбирать между мной и им, если он до послезавтрашнего утра
будет жив, я пущу себе пулю в лоб…
— И пусть, но я так
жить не
буду! — отрезывала она тоном, прекращающим дальнейшие рассуждения.
Мосова, ставшая Боровиковой,
была бедна,
жила в последнее время литературным заработком, получая, кроме того, ежемесячное пособие от литературного фонда, в количестве двадцати пяти рублей.
По смерти ее сожителя, имевшего свою законную семью, от которой он уже давно
жил отдельно, все его имущество перешло, конечно, к последней, так как завещание им оставлено не
было, сама же Ольга Александровна и ее малютка-дочь остались без всяких средств к жизни.
Сплетни относительно Мосовой шли еще далее, не говоря уже о том, что уверяли, что будто бы все ее рассказы и сценки, помещаемые изредка в газетах и журналах, принадлежали не ей, а ее покойному сожителю; рассказывали совершенно уверенным тоном, что она еще ранее, нежели сойтись с литератором,
была замужем, что муж ее
жив — называли даже фамилию: Елкин — и что она вышла заведомо от живого мужа.
— Ничуть! Он
будет записан на вашего мужа. Ему законом предоставляется годичный срок на оспаривание законности, но почему он узнает,
живя вдали от Петербурга.
— Познакомила меня с управляющим и они оба согласились избрать его, он сегодня же едет в Москву знакомиться с графиней, я ему доставил средства
прожить там несколько времени на широкую ногу, разыгрывая роль человека с независимым состоянием, и взял слово не
пить. Он в слове крепок и все оборудует.
Николай Ильич Петухов
жил уже не на набережной Москвы-реки, а в одном из переулков, прилегающих к Воздвиженке, занимая две квартиры — внизу помещалась редакция и контора, а в бельэтаже
жил он сам со своим семейством. Николай Ильич занимал большую квартиру, зала, гостиная и кабинет
были убраны комфортабельно, хотя немного безвкусно, так как новая блестящая бронза и картины в золоченых рамах неведомых миру художников резали глаз.
Он и Князев
были неразлучными друзьями,
жили в одной меблированной комнате на углу Невского и Литейной и истребили в громадном количестве, за счет и страх Николая Леопольдовича, всевозможные изделия водочных заводов.
Определить его года по оплывшему от беспробудного пьянства лицу, с потерявшими всякое человеческое выражение чертами и мутным, бесмысленным взглядом изжелто-серых глаз
было затруднительно, и лишь появившаяся в редких определенного цвета волосах на голове и бороде седина и громадная лысина указывали, что он
прожил, по крайней мере, четыре десятка лет.
Тот моментально поднялся с места и стал любезен и разговорчив. Он обстоятельно и подробно объяснил, что оборванца зовут Василий Васильевич Луганский, что он из дворян,
был когда-то «на линии», да теперь видимо скопытился и стад «бросовый» человек.
Живет он втроем на кухне подвального этажа на дворе, насупротив выгребной ямы. Дворник даже указал рукой по направлению этой кухни.
— Я сам об этом думал и даже составил план. Я, как вам известно,
живу на даче в Стрельне, в городе бываю лишь изредка. Дача у меня большая. Пусть он приедет ко мне гостить, все на моих глазах
будет, там же и Шестов
живет, а они кажется сошлись, да и здоровье его не из крепких, на чистом воздухе отгуляется. Здесь же вы, не ровен час, за ним не углядите!
Для барона такое опекунство
было находкой и он, конечно, с радостью и с благодарностью согласился принять на себя это почетное звание, тем более, что кредит в Европейской гостинице, где он
жил, стал сильно для него колебаться.
«Если я начну вместе с бароном Розеном против него дело. Он делец и конечно его затянет и, кто знает, может
быть, и окажется правым — я ведь не читал ни одной бумаги, которые подписывал. Чем же я
буду жить? Пусть в таком случае барон выдаст мне эти пять тысяч из моих денег, тогда я решусь».
Его положение теперь
было иное, чем в Москве: он
жил с матерью и располагал снова независимыми средствами, хотя и небольшими.
Подъезжая к усадьбе, которую он видел только мельком, никогда не располагая в ней
жить и которую посоветовал купить своей жене в виду ожидаемого поднятия цен на земли в этой местности и дешевой цены, он
был поражен сам ее грусть наводящим видом.
Князь Владимир, как мы знаем,
был не только не умен, а прямо «недалек» и совершенно непрактичен. Непрактичностью же отличалась и Агнесса Михайловна, привыкшая
жить сперва за спиной матери, потом мужа, а затем князя. Отказывать себе в чем-либо, пока в кармане звучала хотя какая-нибудь возможность, она не могла. Кроме того, они оба, повторяю, не верили до самого конца в свое разорение. В этой мысли их поддерживали окружающие.
Стоит только разыскать пропавшего Князева, и суд заставит его дать отчет по опеке и сдать остальные капиталы, тогда вы снова богатые люди. Конечно, не то что прежде, но все-таки
будете себе
жить да поживать припеваючи. Так говорили Охотников, Кашин и «дедушка» Милашевич. Они действовали с расчетом, им всем
была на руку продолжающаяся открытая жизнь Шестова и Зыковой.
Было где провести весело время,
было где перехватить деньжонок.
Марья Викентьевна Боровикова продолжала
жить, окруженная данниками, крупнейшим из которых
был «дедушка» Милашевич, ухлопавший на Зиночку почти все пять тысяч, полученные им за дело Луганского.
«О, если бы
был жив Basile!» — первую минуту подумала она.
— Вот, ваше сиятельство, как переменяются на сцене жизни роли… Несколько лет тому назад я на коленях вместе с вашим сыном умоляла вас о согласии на наш брак… Я
была тогда, хотя и опозоренная князем Виктором, но еще совершенно молодая, наивная и неиспорченная женщина, почти ребенок, в моих
жилах текла и тогда, как течет и теперь, такая же княжеская кровь, как и в ваших детях, но вы не только не изъявили этого согласия, но выгнали меня со двора, как ненужную собачонку.
Погруженный в заботы о своем заведении, он и
жил, впрочем, совершенно замкнутою жизнью, вращаясь в тесном кругу представителей московского педагогического мира. Желанным, но редким гостем
был у него отец Варсонофий, имя, принятое Иванов Павловичем Карнеевым, принявшим схиму и бывшим уже казначеем Донского монастыря.