Неточные совпадения
Большинство такого рода молодых людей так и остается
до конца дней живота своего подающими надежды, некоторые из них вскоре обращаются в безнадежных. Но Николай Леопольдович был из молодых да ранний, и с первого взгляда на него можно было, не будучи пророком, предсказать, что он не пропадет и спокойно дойдет
до раз им намеченной цели… Цель
эта, впрочем, вся исчерпывалась рефреном известных куплетов...
Он дошел
до того, что не мог равнодушно выносить
этого спокойного, невозмутимого человека.
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии. Не говоря уже о том, что в хозяйственном отношении именье
это было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было
до нельзя живописно.
Как изменчиво было выражение
этих глаз, как резки были в них переходы от выражения к выражению, так непостоянен и порывист
до резкости был характер старшей племянницы князя Александра Павловича.
Николай Леопольдович, несмотря на высказанные им по
этому поводу Зинаиде Павловне взгляды, был очень падок
до красивых женщин, называя их «лакомыми кусочками».
С больными же крестьянами орудовал приезжавший с ним фельдшер. Особенное свойство Августа Карловича было то, что он часто допивался
до красной собаки и
это было уже высшим пунктом его опьянения.
К усугублению
этого испуга, по коридору раздались легкие шаги, кто-то как будто крался. Он стал прислушиваться. Шаги остановились у его дверей, кто-то дотронулся
до ручки двери, она тихо отворилась.
— Пусть так, но какое дело
до всего
этого мне и тебе?
Княжна была
до крайности самолюбива и из одного самолюбия шла всегда первой, тем более, что способности ее были из выдающихся, и первенство
это доставалось ей без усиленного труда.
Дома, еще и
до поступления в пансион, и во время пансионского курса (она, как потом и сестра, была приходящей), Анна Ивановна напевала ей в уши, что она красавица и при
этом забавляла ее, по ее мнению, невинными рассказами о блеске, туалетах и роскошной жизни ее тетки Зинаиды Павловны за границей, еще
до замужества.
Княжне было, по-видимому, не
до разрешения
этих вопросов. Встреча ее с Николаем Леопольдовичем, ежедневные разговоры с ним окончательно перевернули вверх дном все ее прежние взгляды, планы, предначертания.
Ей казалось, что рука
этого человека настолько твердая, непоколебимая опора, что она, княжна, может теперь спокойно и безмятежно смотреть в будущее, отдохнуть от пережитых треволнений, что он один доведет ее
до цели, выведет ее на широкую желанную дорогу.
Она без ужаса не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла, что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего за смелость, с которой он взял ее.
Эта любовь, в течение каких-нибудь двух недель со дня рокового свиданья в «старом парке», возросла
до самоотречения.
В начале она даже позабыла о его существовании в вихре увлекшей ее страсти, а потом как-то инстинктивно не хотела профанировать чистое чувство
этого человека перед практическим
до цинизма спутником ее жизни.
Саркастическая улыбка, с которой непременно встретил бы Николай Леопольдович рассказ о начале романа ее юности и о герое
этого романа, казалось ей,
до боли потревожит память о ее прошлом, а
эту память, несмотря на уверенность в счастии настоящего и будущего, она почему-то ревниво охраняла.
Они дошли
до ярко освещенного здания —
это и было Т-ское коннозаводское собрание.
— Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но
до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что
это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
Жених и невеста вышли из кабинета. В
этот же вечер было решено
до времени не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма. Князь со своей стороны написал брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Шатов не счел нужным скрывать ни от кого, что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то, что покойный князь, за день
до его смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и что Лидия Дмитриевна тоже написала об
этом в письме дяде и сестре.
«Они,
эти люди, не доросшие
до понимания значения денег, будут счастливы и в скромной, нажитой трудом обстановке — своим мещанским счастьем».
—
Это было бы крайне бестактно. Свадьба
до истечении года со дня смерти отца! На сестру я имею влияние… — вспыхнула княжна.
— Какое мне дело
до ее выбора! — запальчиво произнесла она. — Но все-таки было бы лучше, если бы
эта свадьба не состоялась никогда.
— Отворять без надлежащей власти неудобно. Мы не знаем, что встретим в кабинете. Что же касается
до помощи, то если
это продолжается со вчерашнего, вечера, то какой-нибудь час не составит разницы — становая квартира в пяти верстах… — отвечал Гиршфельд.
— Ну,
это, батенька, — заметил ему поморщившись московский Демосфен, — относится к области московских сплетен, — я ими не занимаюсь и им не удивляюсь — они иногда доходят
до колосальности.
Наряду с нравственной пыткой, которую за последнее время переносил Шатов, пыткой, дошедшей
до своего апогея после описанной нами последней беседы с глазу на глаз с княжной Маргаритой Дмитриевной, другой близкий Антону Михайловичу человек также страдал и страданиям его также не виделось исхода.
Этот человек был Иван Павлович Карнеев.
Бывая более двух месяцев весьма часто у княжен, он успел оценить по достоинству светлую личность княжны Лидии Дмитриевны. Она оказалась даже неизмеримо выше восторженных описаний ее жениха. Он
до сих пор не встречал ей подобных, и
эта встреча оказалась для него роковой.
Она не могла сказать, чтобы она заметила между ними что либо такое, что могло бы окончательно убедить ее в справедливости
этого страшного вывода, но те мелкие подробности их отношений, которые теперь не только не ускользали от ее внимания, но даже восстали перед ней в более резких, выпуклых чертах, доводили ее почти
до полного уразумения горькой действительности.
В
это время
до чуткого уха Маргариты Дмитриевны донеслись тихие шаги ее сестры, подходившей к двери гостиной.
Несколько докторов положительно не знали, что делать. Они приказывали выносить портрет, но волнение больного при исполнении
этого приказания еще более увеличивалось — он доходил
до бешенства.
Это внимание, а в особенности
эти посещения вливали какую-то необычайную энергию в возрождающиеся силы больного. Ему были приятны, приятны
до боли
эти свидания.
Вращаясь и занимая почетное место среди высшего московского общества, спускаясь
до благоговеющего перед ней, по крайней мере по ее мнению, среднего, Зинаида Павловна поняла, что более открытые ее отношения к ее поверенному шокировали бы ее, не увеличивая наслаждения, и оценила вполне данный в
этом смысле Гиршфельдом еще в Т. совет.
— Несчастье! — горько улыбнулся он. — Хуже — позор! Позор для меня, не предусмотревшего
этот крах.
До последнего дня они шли на бирже на повышение и вдруг…
— Целы, слава Богу, все
до копейки. Есть даже лишних, тысяч сто, или около
этого.
— Мы потеряли в акциях
этого проклятого банка двести тысяч рублей. Я после разговора с тобой о деньгах, оставшихся после сестры, поместил их в
эти бумаги, увлекшись их быстрым повышением на бирже. Они стояли твердо
до последнего дня, когда вдруг банк лопнул и ворох накануне ценных бумаг превратился в ничего нестоящую макулатуру. Я сначала
этому не верил, но сегодня получил точные справки.
Николай Ильич нес все свои доходы в дом, отказывая себе, во всем, даже в приличном костюме. Доходы
эти были не из крупных, а потому Петухов не брезговал заработать лишний рубль и на других,
до литературы отношения неимеющих, делах.
Сознание, что
этот, когда-то протежировавший ему, его бывший учитель брезгливо отвернулся от него и при встрече обдаст его как бы ледяною водою холодной сдержанностью,
до боли уязвляло его самолюбие.
Через две недели княгиня Зинаида Павловна выехала в Т., уведомив об
этом с вокзала княжну Маргариту. Еще за неделю
до своего отъезда она, по совету Гиршфельда, дала телеграмму в контору гостиницы «Гранд Отель», чтобы ей был приготовлен первый номер, и отправила в Шестово свою горничную с багажом, состоящим из нескольких сундуков с туалетами. С собой она взяла только одно платье для визита к баронессе.
Уже две ночи провела Маргарита Дмитриевна в
этой камере, но
до сих пор еще не могла совершенно прийти в себя.
— А если любишь, то разделишь мою участь! — почти крикнула она. — Довольно преступлений, я решила, знай, я решила бесповоротно сознаться во всем
до мельчайших подробностей.
Это облегчит мою душу. Того же требую я и от тебя во имя любви ко мне, раскайся, явись сейчас же с повинною, а завтра я дам свое показание.
С тобой
до сих пор в
этом отношении мы были квиты!
— Так вот
до чего я дошла! — чуть слышно произнесла она, и губы ее искривились зловещей улыбкой. — Я, княжна Маргарита, была игрушкой
этого бандита… Словно ничтожная тварь, я, не задумываясь, шла от преступления к преступлению в угоду
этому выродку из жидов!.. Где же были мой ум, моя воля?.. Как могла меня так отуманить страсть к
этому каторжнику?.. Какой стыд, какой позор, какое унижение!..
Она снова поникла головой, и слезы полились из ее глаз. Долгое время она плакала молча. Вдруг она с неимоверною силою ударила себя в грудь и громко, навзрыд зарыдала. Она всеми силами старалась удержать свои слезы, но
этого ей не удавалось: накипевшее горе рвалось наружу и не в ее силах было скрыть его. Но вот она
до боли прикусила нижнюю губу и овладела таки собой.
Исповедь была написана по-французски. Страшное впечатление произвела на него
эта рукопись, он перечел ее несколько раз с начала
до конца, и образ преступной, но все еще любимой им девушки заменился образом страдалицы, жертвы темперамента, воспитания, среды — роковой встречи.
Он почувствовал, что после прочтения
этой исповеди он полюбил уже не ее падшую, преступную, а какую-то другую, возродившуюся, раскаявшуюся, прекрасную и несчастную.
До прочтения он хотел лишь увидать ее, проститься с ней, теперь он хотел быть около нее, всю жизнь,
до гроба. Антон Михайлович и теперь машинально, но бережно вынул из бокового кармана конверт и развернув рукопись, стал читать ее.
Антон Михайлович ясно помнит, что он дочитал
до конца
эту корреспонденцию, но более он не помнит ничего.
До второго часа дня чугунные золоченые ворота княжеского дома были отворены настежь, и лишь когда изящная карета английской работы с опущенным с обоих сторон шторами, запряженная парой серых в яблоках, кровных рысаков, въехала в замощенный гранитом двор, ворота медленно затворились.
Это приехала старая княгиня Зоя Александровна от обедни, которую она слушала в соборе Смольного монастыря, где не рисковала встретиться со своими, — как она называла лиц, принадлежащих к ее кругу.
Несмотря на протекшие десятки лет, при первом взгляде на
эту величественную старуху, роста немного выше среднего и приличной, не переходящей границ, полноты, с седыми буклями на висках и с правильными чертами
до сих пор еще свежего, лишь в мелких морщинках лица, со светлыми, добрыми, покровительственно ласкающими глазами, с повелительным складом красивых полных губ, всякий нашел бы в ней поразительное сходство с изображенной на портрете, сияющей молодостью и красотою, фрейлиной царствования Императора Николая.
— Да, невеста, более чем невеста — жена, хотя еще не венчанная!.. И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой
до тех пор, пока я, произведенный в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю
этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь и доверие ко мне.
Оставаться в доме Гариных после отъезда Виктора, бросившего ее на произвол судьбы, ей было незачем. Она решила объясниться с княгиней и оставить
этот дом
до радостного дня мщения. Она начала укладываться.
В
этот же вечер она довела
до сведения княгини, что завтра с почтовым поездом выезжает в Москву. На другой день на Николаевском вокзале дворецким князя Василия был вручен ей пакет, в котором она нашла одиннадцать радужных бумажек. Посланный, видимо действуя по приказанию, выждал, пока она взяла билет и села в вагон, и удалился с платформы лишь тогда, когда поезд тронулся.