Неточные совпадения
— Не знаю, право, я было и зашел к
вам посоветоваться…
поговорить…
— Да зачем,
говорю я,
вам репетитора, когда все равно сын ваш на второй год в классе остался?
— С удовольствием бы, да поздно, все уже разъехались из училища. Если обратятся, то, конечно, место будет за
вами, да едва ли,
говорю — поздно.
— Я, собственно
говоря, в это время обедаю, а когда
вы будете обедать, то я уже ужинаю, потому в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За то встаю в пять часов утра, а иногда и раньше. В деревне так и следует, а вот моя любезная супруга…
вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
— Это относительно.
Вы, собственно
говоря, спрашиваете об этом из сиятельного любопытства вообще, или же для себя? — серьезным тоном спросил он в свою очередь.
— А я Лида, сестра Марго, которую
вы знаете. Она, вероятно,
вам говорила обо мне, а может и нет? — наивно вопросительно поглядела она на Николая Леопольдовича.
— Что же это я
говорю с
вами, а не прошу сесть! Садитесь, пожалуйста!
— Что
вы там ни
говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь
вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не
говорит, а заговорит — профессор.
Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— То-то так! Нет,
вы послушайте, я
вам про моего Артура расскажу, диву дадитесь, благоговение почувствуете, зря хвалить не буду — не продавать. Не продажный он у меня. Генерал Куролесов полторы тысячи за него давал. За пятнадцать тысяч
говорю, ваше превосходительство, не отдам. Так-то.
— Во-первых, я для
вас не князь, а Дмитрий Павлович, а во-вторых, надо бы прежде
поговорить со мной… — с напускной суровостью проговорил он.
— Скажите, свидетель, — начал тот, — кто полчаса тому назад
говорил у
вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича, так как он грозился когда-то?
— Э, батенька, о чем мы
говорим,
вы еще не читали.
— А если этот сон, эти грезы, как
вы говорите, составляли всю мою жизнь?
—
Вы бредишь, мой дружочек, — нежно заметил он, — или заведомо
говоришь вздор, не желая сознаться в своей опрометчивости.
— Согласитесь! Я люблю
вас, страстно, безумно!.. — задыхающимся голосом
говорил Гиршфельд.
— Нет, не тогда, нынешним годом он
вас в апреле, идя от обедни, у монастырской рощи встретил, окликнул даже
вас, а
вы от него, как он
говорит, точно от чумы убежали…
—
Вы говорили, — начал Николай Леопольдович, — что для издания газеты
вам нужно двадцать пять тысяч рублей.
— Это все ищущие денег
говорили,
говорят и будут
говорить. Ну, да я сказал — все равно… Двадцать тысяч будут у
вас хоть сегодня, но…
— Извините,
вы меня не так поняли! Я
говорил о положении актрисы… — растерянно прошептал он, поднимаясь с колен.
— Этой-то надежды я
вам и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это и будет так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до тех пор я для
вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а
вы один из моих поклонников, как артистки, и то новичок, которого я до поры до времени могу держать в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли
вы их? Если да, то
поговорим о подробностях; если же нет — прощайте…
— Я помогу
вам и в этом… Обратитесь к Гиршфельду, я сегодня вечером
поговорю с ним.
— Успокойтесь! Я
вам уже
говорила и могу дать честное слово, что не имею чести состоять его любовницей.
—
Вы говорите: добром деле, — подчеркнул в ответ Владислав Казимирович, пристально смотря на своего собеседника.
— Успойтесь, князь, дело совсем не так сложно и важно, как кажется
вам обоим. Я
поговорю с ее матерью и с ней.
—
Вы говорили мне не раз, что ваше искреннее желание состоит в том, чтобы жить вместе с Агнессой Михайловной, под одной крышей, так сказать maritalement?
— Если
вам,
вы говорите, известно все, то как же могло бы быть иначе?
Он желает жить с
вами «совместно», как
говорим мы, дельцы.
— Конечно можно, я
говорю с
вами серьезно, я не шучу.
Я, как его поверенный, должен сказать
вам, как человеку самому близкому князю, что эти средства далеко не велики — он истратил уже почти три четверти своего состояния вместе с выделом полумиллиона своей жене, а потому для
вас и для вашей семьи на совершенно комфортабельную жизнь хватит, но на постоянные пикники со всеми вашими знакомыми, извините меня, может и не хватить, тем более, что московские родственники князя, я ему еще этого не
говорил и
вас прошу держать пока в тайне, по полученным мною сведениям, хотят положить предел его безумным тратам.
— Одурачить,
вы говорите, можно? Ради Бога помогите мне хоть в этом… — со злобною радостью воскликнул Владимир.
— Как
вам не стыдно это
говорить, конечно, доверяю безусловно! — поспешил уверить его тот.
Вы мне недавно
говорили, что она сказала
вам, между прочим, что не ручается за то, что может увлечься, следовательно
вам прямой расчет держать ее в руках вашими средствами, а
вы потеряете над нею эту силу, если вполне ее обеспечите.
— Мой совет все это дело держать в тайне от Агнессы Михайловны, —
говорил последний князю. — Женщины вообще имеют смутное представление о делах и не только смутное, но чаще всего превратное. Большие же суммы денег могут положительно отуманить их рассудок — они могут пойти на крайности. Она окружена роскошью и довольством,
вы предупреждаете ее желания — но не переходите границ.
— Во-первых, — снова медленно начала она, —
вы совершенно напрасно притворяетесь. Эта заметка встревожила
вас больше, нежели меня, так как мы с
вами очень хорошо понимаем, что это далеко не газетная утка. Для нас с
вами, не
говоря об остальной читающей публике, намек слишком ясен… Надеюсь
вы согласны?
— А как же иначе? Именно «по-божески». Другой бы с
вас с первого раза такой куш содрал, что
вы бы ахнули, а все-таки выдали бы — нищим бы
вас сделал и ничего
вы не поделали бы. Перед перспективой копанья «царевой руды»
говорить и возражать не приходится, а я
вас щадил, видит Бог, щадил! Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг
вам оказал и не пересчитаешь, а
вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
— Как какие? — воззрился на него Петухов. — Уж мы ли
вас не восхваляли на все лады, как светило не только московской, но даже русской адвокатуры, но это в сторону. Я лучше буду
говорить не о том, что мы печатали, а о том, о чем мы умалчивали. В печати в наше время чаще всего молчание является именно золотом. О ямщицком деле мне было известно — я промолчал; несчастный случай с покойным Иваном Флегонтовичем тоже был из подозрительных.
— Стыдитесь, —
говорил он Василию Васильевичу, в минуты его трезвого состояния, — я понимаю, что при вашем прежнем положении,
вы по необходимости выносили эту позорную для
вас, как для мужа, жизнь втроем, а теперь дело другое, не нынче — завтра
вы богатый человек, с положением, с знакомством, родственник князя Шестова. Как взглянет на все это общество, в которое
вы готовитесь вступить!..
— Она еще не устроена, но
вы мне поможете ее привести в порядок и этим отблагодарите за заботы и лишние траты, —
говорил Николай Леопольдович.
— Я хотел бы с
вами, если
вы сегодня расположены меня выслушать,
поговорить серьезно и откровенно… — робко начал князь, когда они уселись на утопавшей в зелени террасе. Был прелестный августовский вечер.
—
Говорите, это вероятно будет о любви ко мне, — с деланной горькой усмешкой отвечала она. — Сегодняшний вечер к этому располагает… Я
вас слушаю…
— Что я
говорю: невозможно? — вдруг поднял он голову. — Это возможно и даже очень возможно. Я заставлю ее это сделать, я заставлю ее выбирать между ее согласием и моею смертью. Вот
вам моя рука.
Стоит только разыскать пропавшего Князева, и суд заставит его дать отчет по опеке и сдать остальные капиталы, тогда
вы снова богатые люди. Конечно, не то что прежде, но все-таки будете себе жить да поживать припеваючи. Так
говорили Охотников, Кашин и «дедушка» Милашевич. Они действовали с расчетом, им всем была на руку продолжающаяся открытая жизнь Шестова и Зыковой. Было где провести весело время, было где перехватить деньжонок.
— Но ведь
вы сами
говорите, что ваш отказ убьет его! — в свою очередь вскочила с кресла Зоя Александровна.
— Прощу
вас, не
говорите об этом Владимиру, — сказала она.
— Теперь же, из принципа, в наказание за ваше нахальство, а не дам
вам ни гроша… Не
говоря уже о промессе — его
вы никогда не увидите…