Неточные совпадения
— Очень рад! Но князь умный человек. Он очень хорошо понимает, что я не принадлежу к юношам, бегающим от женщин. Две здешние красавицы — ты и, по-твоему,
а,
быть может, и по его мнению, княжна должны произвести на меня впечатление. Он непременно задаст себе вопрос: которая? Я хочу показать ему, что это княжна и
буду усиленно ухаживать за ней при нем.
—
А можете и не ездить, такая же
будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
— Способы
есть, но надо выбрать лучший и выгоднейший. Можно уничтожить завещание еще при жизни князя, похитив его, но это рисковано, так как князь
может хватиться и не найдя написать новое; можно, наконец, похитить его и уничтожить после смерти, но, во-первых, смерти этой надо ждать,
а он, кажется, умирать и не собирается.
—
Может быть князь и в самом деле ушел, так я поеду одна,
а то еще опоздаю, — заметила княжна и села в коляску.
—
А в том, что князь отравлен, конечно домашними, так как посторонних в доме не
было, разве
есть логика? У кого какие мотивы
могли бы
быть для этого? — спросил Карамышев.
—
А,
может быть, проглядел?
Иван Павлович пробовал
было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал, что он, все более и более отуманенный не по дням,
а по часам растущей в нем страстью к княжне Маргарите, не видит бездны, в которую падает и с трусостью человека, чующего за собою какую-то вину, боится, не хочет или даже не
может прямо и честно взглянуть на вещи.
— Я должен тебе заметить, что при такой жизни, которую ведешь ты с твоими племянницами, процентов ни с твоего капитала, ни с капиталов княжны Лиды, не говоря уже о грошах, принадлежащих княжие Маргарите, не хватит. Придется проживать твой и княжны Лиды капитал, что
было бы нежелательно,
а относительно капитала, завещанного последней, даже неудобно — в нем
может через несколько месяцев потребовать от тебя отчета Шатов.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я не
могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она,
а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре,
а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что потерял в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит
быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
— Любовь и уважение не
могут быть родовыми,
а только благоприобретенными! — щеголял он дешевым парадоксом.
— Никто как Бог, касаточка, — отвечала старуха, —
может и в самом деле лучше
будет. Каторга-то для нашей сестры не страшна, от бывалых слыхала я, бродяжка ведь я, в Сибирь-то эту второй раз иду. Работой не неволят,
а коли больна, в тюремной больнице хоть всю жизнь лежи — свободно. Поправишься, Бог даст! Из себя ты такая чудесная, начальству приглянешься, первым человеком
будешь — барыней. Конечно, коли перед начальством фордыбачить небудешь, покоришься.
— Я
могу дать только княжеское честное слово, которое едва ли удовлетворит князя и княгиню Гариных, если они
будут судить по себе,
а потому я ограничиваюсь тем, что просто изъявляю согласие.
В Петербурге у нее еще
было некоторое знакомство, она
могла рассчитывать получить хоть место камеристки, и исподволь выглядывать человека, могущего доставить ей такое положение (в непременной встрече с таким человеком она не сомневалась, зная цену своей наружности и решившись не
быть особенно разборчивой в средствах), при котором мщенье семейству Гариных — отныне единственная цель ее жизни — не останется только искренним, сердечным, сильным желанием,
а перейдет в дело и доставит ее затоптанному в грязь самолюбию полное торжество.
— Мое положение теперь безвыходно, — грустным тоном закончила свой рассказ Александра Яковлевна: — жить в Петербурге мне запрещено,
а вне его только вы, баронесса, знаете меня и,
быть может, не откажетесь принять во мне участие…
— Погости у меня недельку, другую,
а там я,
может быть, пристрою тебя к кому-нибудь из наших; но скорее в компаньонки, нежели в камеристки…
— Это вас не касается, с этой стороны вы
можете быть покойны: я нуждаюсь в помощниках,
а не в сообщниках…
Но как ни тлетворно
было влияние на юношу его нового друга, оно, к счастью князя Виктора, не
могло быть глубоким,
а могло лишь усыпить его хорошие инстинкты, — эти драгоценные перлы души, присущие ранней молодости, — но не вырвать их с корнем.
— Я сжалилась над вами и устроила это,
быть может, последнее — это зависит от вас — свидание с вами. Я
могла вчера еще сделать то, что вы уже нынче не
могли бы надеть этого честного мундира, который вы клялись не надевать до тех пор, пока я не
буду, с согласия ваших родителей, объявлена вашей нареченной невестой. «Подлец», говорили вы тогда, «не должен позорить мундира».
А между тем, князь, вы в нем!..
— Этой-то надежды я вам и не дам. За будущее не ручаюсь:
может быть это и
будет так, смотря по вашему поведению относительно меня,
а до тех пор я для вас не Александрина,
а Александра Яковлевна,
а вы один из моих поклонников, как артистки, и то новичок, которого я до поры до времени
могу держать в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их? Если да, то поговорим о подробностях; если же нет — прощайте…
Он, как и Владимир Шестов, «что-то» подписывал, но прочесть это «что-то» не давал себе труда,
а быть может и самое чтение не привело бы ни к чему и дело от этого не стало бы для него яснее.
Одно мне больно, как женщине, актерик тут у меня
был Валетов, по театру,
может знаете,
а настоящая-то его фамилия Птицын — из грязи вытащила, служил он, кроме театра, так по службе за него хлопотала, дозволение играть на сцене выхлопотала, жалованье ему хорошее положила — обыгрался с хорошими артистами и стал ничего себе — так и он туда же к петербурскому, да в газетах еще коллективные письма против меня подписывал.
Гарин знал свою мать, он
был уверен в ее любви к нему и не полагал, что эта размолвка
могла стать серьезной,
а потому отказ ее принять его после возвращения из Москвы поразил его, и он не
мог иначе истолковать его, как влиянием отца, в чем и не ошибался.
— Я
мог бы сдать их вам на руки, но во-первых, вы тотчас же отдадите их Агнессе Михайловне,
а это, простите меня,
будет далеко не в ваших интересах.
— Кроме того, вы выдадите векселя всем вашим знакомым. Мы постараемся написать их на солидную сумму. Опекун скупит их за полцены, за что дворянская опека
может его только похвалить. Деньги останутся, конечно, у нас, так как и векселя
будут у меня,
а ваши приятели: Милашевич, Кашин, Охотников и другие только распишутся. Я с ними переговорю. В опеке
будет грош,
а мы останемся по-прежнему богатыми. Князь Гарин лопнет от злости! Так согласны? — подал он руку князю.
Это
был атлетически сложенный мужчина, с некрасивой, отталкивающей физиономией, всегда неряшливо одетый в потертое платье, казавшееся на нем,
а быть может и бывшее на самом деле «с чужого плеча».
Кроме того, брак Александра Луганского с девицею Лерхман
был совершен заграницей с несоблюдением некоторых формальностей,
а потому
мог быть, при известного рода настойчивых хлопотах, признан недействительным.
— Вот то-то и нехорошо, что столько лет не считались. Я вам предлагал не раз,
а вы всегда, что называется, и руками, и ногат отмахивались,
а между тем вы бы знали положение ваших дел, и это знание повлияло бы на вас
быть может убедительнее моих просьб не сорить деньгами. Теперь же наступил момент, что я выдать вам просимую сумму в затруднении.
— У скрывшегося неизвестно куда Князева опекунских денег, по моему расчету, — продолжал Николай Леопольдович, — должно
было остаться тысяч тридцать; но, во-первых, я его не
могу разыскать уже недели две,
а во-вторых, он обязан
будет их передать новому опекуну.
В Москве дело по залогу имения Луганского затянулось месяца на два,
а когда день выдачи ссуды уже
был назначен, вдруг из г. В-ны получена
была на имя банка телеграмма Василия Васильевича, которой он просил банк приостановиться выдачею ссуды до его приезда. Узнав об этом, Николай Леопольдович
был положительно ошеломлен. Он не
мог понять, как Луганский
мог очутиться в В-не.
Князь Владимир, как мы знаем,
был не только не умен,
а прямо «недалек» и совершенно непрактичен. Непрактичностью же отличалась и Агнесса Михайловна, привыкшая жить сперва за спиной матери, потом мужа,
а затем князя. Отказывать себе в чем-либо, пока в кармане звучала хотя какая-нибудь возможность, она не
могла. Кроме того, они оба, повторяю, не верили до самого конца в свое разорение. В этой мысли их поддерживали окружающие.
Несчастье сделало его почти слабоумным,
а,
быть может, это
было последствием пьянства и прошлых кутежей.
— Что вы его уже ссылаете под новое небо. Он
может еще вывернуться,
а дело
быть прекращенным. Наконец, его
могут оправдать. Наши присяжные ведь часто судят, как Бог им на душу положит, — улыбнулся Вознесенский.
«Поразительно, я считал его за солидного капиталиста;
может быть это так — коммерческий фокус,
а денежки целы. Мои-то наверное он мне выдаст — мы с ним слишком старинные приятели!» — утешал он сам себя дорогой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.