Неточные совпадения
— Это
ты насчет чтениев ихних, так это оставь, чтения чтениями, а по любовным делам, как это
от века велось, так с концом века и кончится, — авторитетно заметила Дарья Алексеевна.
— И что
ты! — испугалась Дарья Алексеевна. — Он сам мне не раз говорил, что о каждом визите к нам отцу докладывает, да и Талечке всегда
от отца поклон приносит…
«А если он не в силах будет отказаться
от любви к
тебе?» — вновь ворвалась в ее голову жгучая мысль.
— Что это у
тебя, жар никак? — провела она рукой по лбу дочери, влажному
от напряжения мысли.
— Не трудно догадаться… Но
от чего
ты плачешь… разве
от счастья? — уже с ядовитой насмешкой продолжала та.
— Я не хочу этим
тебя обидеть, сказать, что
ты лично ее не стоишь, но я, несмотря на то, что видел ее всего один раз в жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше всех не только современных женщин, но и мужчин, и что она положительно «не
от мира сего».
— Нечего благодарить заранее, как еще невеста согласится, мало ли что смутилась она, когда
ты ей прямо брякнул о своей любви, может, просто стыдно ей стало
от слов твоих.
— Прости, соколик мой ясный, прости, желанный мой, из одной любви к
тебе, моему касатику, все это я, подлая, сделала, захотелось привязать
тебя еще пуще к себе и видела я, что хочешь
ты иметь
от меня ребеночка, а меня Господь наказал за что-то бесплодием, прости, ненаглядный мой, за
тебя готова я жизнь отдать, так люблю
тебя, из спины ремни вырезать, пулю вражескую за
тебя принять, испытать муку мученическую… — начала, обливаясь слезами, причитать Настасья Федоровна, стараясь поймать в свои объятия ноги отступавшего
от нее графа.
— Нет, я думаю, что прав не
ты, а я, всегда говоривший
тебе, что не следует ни создавать себе мнения о людях, ни тем более действовать под впечатлением минуты, не обсудив всегда ранее обстоятельства дела, а между тем,
ты, видимо, совершенно не излечим
от этого крупного недостатка твоих мыслительных способностей.
— Но я все-таки доволен, что удержал
тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для
тебя ничего в будущем, то кто же
тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы
тебе голову точно так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву,
от которой зависят судьбы народов.
— Я к
тебе, родимый,
от графинюшки… — таинственно начала она.
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а то она, да и мы, бабы, что смыслим… Такой и
от нее приказ был, чтобы
ты сам пожаловал…
— Вот, матушка, Настасья Федоровна, привела к
тебе молодца вместе со снадобьем… — пробудил его
от этих дум голос Агафонихи.
— Ни слова! — уже произнесла она задрожавшим
от гнева голосом. — Вот как… О чем же он с
тобой беседовал?
Но потому-то и могу позволить я себе это, что власть и доверие мне даны
от графа, властью-то этой я и
тебя при себе держу, а то бы
ты давно хвостом вильнул, насквозь я
тебя вижу, и теперь уже
ты на Глашку исподтишка глаза пялишь, а тогда бы и в явь беспутничал, а теперь-то знаешь, что со мной шутки плохи… боишься…
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к
тебе лазают, я
от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен был многочисленною семьею.
—
Ты это что же, матушка, дармоедов разводить в Питере задумала. Полиция старается очистить столицу
от проходимцев, а графиня Аракчеева, жена первого советника государя, в своем доме их прикармливает. Хорошо, нечего сказать, графское занятие.
Я, матушка, побольше
тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал, знаю, что вера без дел мертва есть, только несчастье
от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать: работай, работай — все несчастье их как рукой снимет.
— Кто же усомнится в
тебе, ведь
ты — ангел! — восторженно воскликнула Екатерина Петровна, нежно заключая ее в свои объятия, чтобы скрыть волнение
от появившихся в ее голове далеко не дружелюбных мыслей.
— Здорова, голубчик мой родимый, здорова, поглядела на
тебя и выздоровела… люблю ведь я
тебя так, что кажись мертвая
от ласки твоей воскресла бы.
— Зачем же
ты это сделал? За что
ты обокрал меня! — вскочила она, задыхаясь
от волнения.
— Напротив, я из любви к
тебе хотел спасти себя
от бесчестия,
от позора, мне оставалось два выбора: или добыть деньги, или покончить с собою, я выбрал последнее, так как
ты одна меня привязываешь к жизни, я думал, что
ты любишь меня, что я дорог
тебе.
— На днях
ты будешь принят в ложу, а затем мы рука об руку как духовные братья пойдем смирять расходившегося европейского буяна, которому, сдается мне, суждено погибнуть
от русской нагайки…
— К чему, помочь ей
ты не могла, так зачем же было
тебя по пустякам отрывать
от серьезного дела… — с циничным спокойствием ответил он.
—
Ты жечь меня вздумала, жечь! — кричала она, скрипя
от злости зубами. — Так вот же
тебе!
— Благодарю
тебя, — сказал он, с жаром пожав руку Петра Дмитриевича, — я вижу, что
ты искренне желаешь мне добра, я знаю, что твои слова не пустые фразы.
От всей души верю в их правду и искренность, но не могу следовать твоим советам.
— Знать-то, я знаю, как мне не знать?.. Да не было бы мне чего
от Настасьи Федоровны. Не узнала бы она, как я скажу
тебе об этом всю правду.
— Да она меня за это со свету Божьего сживет, в могилу живую закопает. Раз уж, махонькой
ты был, вышло это дело перед графом наружу, досталось ей
от него, а теперь она с ним уж сколько лет опять скрывать стали…
—
Ты, сын мой, — сказал Фотий тихим, приятным голосом, — пришел искать к нам убежища
от сует мирской жизни?
— Уж
ты, ma chere, сделай
от него тайно, а то ведь он молод, глуп, своего счастья не понимает, ведь эта молодежь все верхогляды, самолюбцы, мечтатели… Я скажу ему, что выигран процесс, оставшийся после отца…
— Знаешь, чай, батюшка, меня, — отвечала в тех случаях Ираида Степановна, если разговаривающий был мужчина, или же заменяя слово «батюшка» словом «матушка», если имела дело с собеседницей, — я милостыни не подаю, да
ты, чай, и не возьмешь ее; милостыня — один вред, получил человек, истратил, и опять просить надо, а там повадится, попрошайкой сделается,
от работы отобьется, лентяя да праздношатая хуже нет.
— Я расскажу
тебе все, как на духу, — несколько успокоившись, встала Екатерина Петровна. — Я сама так несчастлива
от этого невольного самозванства.
— Денег теперь мне не надо. Безмозглые поляки выбрали меня казначеем одной из банд… Кое-что осталось… Послезавтра
ты выедешь одна в Тихвин, скажешь своему мужу, что едешь на богомолье… но одна, слышишь… Я буду
тебя ждать на первой станции
от Москвы… Вот
тебе моя воля… Не исполнишь… берегись… сыщу на дне морском…
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты,
от кого я пьян бывал!
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю
тебя.
Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь //
От жизни прошлой отдохнуть.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль
от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще
ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной //
Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил
ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где
ты? приди: свои права // Передаю
тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем
от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Замечу кстати: все поэты — // Любви мечтательной друзья. // Бывало, милые предметы // Мне снились, и душа моя // Их образ тайный сохранила; // Их после муза оживила: // Так я, беспечен, воспевал // И деву гор, мой идеал, // И пленниц берегов Салгира. // Теперь
от вас, мои друзья, // Вопрос нередко слышу я: // «О ком твоя вздыхает лира? // Кому, в толпе ревнивых дев, //
Ты посвятил ее напев?