Неточные совпадения
«Какое это будет для нее
счастье, как горячо она будет благодарить меня, она совсем переродится и опять будет прежняя веселая хохотушка, с глубокими ямочками
на ярко-розовых, пухленьких щечках!»
Дверь кабинета отворилась, и
на ее пороге появился весь сияющий, видимо, от
счастья, Иван Петрович Костылев.
На груди его сюртука блестели два новеньких ордена. Павел Кириллович был совершенно озадачен таким торжественным появлением предполагаемой им жертвы аракчеевского деспотизма, и тревога за судьбу капитана быстро сменилась раздражением против него.
Вид этих двух девушек, прелестных, каждая в своем роде, созданных, казалось, для безмятежного
счастья и переживающих первое жизненное горе, произвел бы
на постороннего зрителя тяжелое, удручающее впечатление.
— Мое новое
счастье зависит от вас и еще от одной особы, — торжественно произнес Аракчеев, кинув выразительный взгляд
на Талечку, сидевшую
на диване около матери, — желал бы иметь сепаратное объяснение.
«Нет, это уж я клевещу
на нее. Что бы сказал Кудрин, угадав эту мою мысль? Он все еще продолжает благоговеть перед ней… считает ее „не от мира сего“. Этим он объясняет отказ ее от личного
счастья с ним, Зарудиным, и принесение себя в жертву народной пользе, как он называет ее брак с всесильным временщиком…»
Плача
на груди матери, она не давала ей в настоящее время повода для расспросов о причине, так как старуха думала, что они вместе оплакивают дорогого усопшего. Не знала Дарья Алексеевна, что ее дочь плачет вместе с тем и о похороненном ее
счастье.
Ряд нравственных потрясений, обрушившихся
на несчастного Николая Павловича Зарудина со дня злополучного свидания его с Натальей Федоровной
на 6 линии Васильевского острова до получения им рокового пригласительного билета
на свадьбу графа Аракчеева, довели его, как мы уже знаем, до неудавшегося, к
счастью, покушения
на самоубийство и разбили вконец его и без того хрупкий и нервный, унаследованный от матери организм.
Он, если говорить откровенно, и сам еще не создавал никакого плана, ему надо было занять чем-нибудь ум скучающей девушки, отвлечь ее от матери, всецело привязав к себе, чего он и достиг, играя
на слабой струне ее мелкого тщеславия и не менее мелкой зависти к
счастью, выпавшему
на долю Талечки Хомутовой.
В то время, когда в доме графа Аракчеева разыгрывалась глухая драма скрытых страданий его молодой жены, задрапированная блеском и наружным деланным
счастьем и довольством беспечной светской жизни, в то время, когда
на Васильевском острове, в доме Бахметьевой, зрело зерно другой светской драмы будущего, село Грузино служило театром иной грубой, откровенной по своему цинизму, кровавой по своему исполнению, возмутительной драмы, главными действующими лицами которой были знакомые нам Настасья Минкина, Агафониха, Егор Егорович и Глаша.
Все окружающие диву давались, смотря
на нее, и даже в сердце Егора Егоровича запала надежда
на возможность объяснения с присмиревшей домоправительницей,
на освобождение его, с ее согласия, от тягостной для него связи и
на брак с Глашей, которая через несколько месяцев должна была сделаться матерью и пока тщательно скрывала свое положение, что, к
счастью для нее, было еще возможно.
Эти семь лет, преобразив тщедушную девочку в высокую, полную, пышащую здоровьем девушку, не коснулись, к
счастью, tabula rasa ее души,
на которой не было еще написано ни одного слова, не было сделано ни одной черточки.
Наталья Федоровна рассказала лишь мечты своей юности, разбитые о камень жизни, свою первую любовь, свою жертву подруге, свою жизнь в замужестве и окончила жалобами
на свое вконец разрушенное
счастье,
на свое в настоящее время бесцельное существование.
— Надоедать я стал вам, ненаглядная моя красавица, вижу я это и не ропщу, ни
на вас не ропщу, ни
на судьбу свою, много
счастья дали вы мне, приблизив к себе, но вы дали, вы и взять можете — ваша воля.
От этих ласк какое-то, неведомое ему прежде, новое чувство взволновало его грудь. Это были минуты первого и последнего его
счастья на земле.
— О, моя матушка! — восторженно воскликнула великая княгиня. — Не мы желали этого; ты знаешь, что мы гораздо лучше предпочли бы не менять ни своего положения, ни образа жизни! Дай Бог, чтобы и
на троне было
счастье…
Менее года длилось семейное
счастье Марьи Валерьяновны с Евгением Николаевичем Зыбиным, если можно назвать
счастьем непрерывно продолжавшийся около года угар чисто животной страсти со стороны ее мужа,
на которую она отвечала такою же страстью, но источником последней была далеко не одна плотская сторона молодой женщины: она привязалась к нему искренно и беззаветно, не только телом, но и душою.
Счастье, говорят, лучшее лекарство — это лекарство подействовало
на Хвостова, он стал поправляться и крепнуть не по дням, а по часам.
Это отравляло ее семейное
счастье, и складка грусти еще чаще стала появляться
на ее красивом лице.
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним
счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, //
На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: // Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло
счастье юных лет, // Как
на лугах ваш легкий след.
Вообрази, Деребину какое
счастье: тетка его поссорилась с сыном за то, что женился
на крепостной, и теперь записала ему все именье.
На такую сумятицу успели, однако ж, собраться мужики из деревни, которая была, к
счастию, неподалеку.
Все, что мог сделать умный секретарь, было уничтоженье запачканного послужного списка, и
на то уже он подвинул начальника не иначе, как состраданием, изобразив ему в живых красках трогательную судьбу несчастного семейства Чичикова, которого, к
счастию, у него не было.