Неточные совпадения
Дневник!
Я расскажу
тебе на ухо то, что
меня мучает:
я б-о-ю-с-ь своей аудитории. Перед тем как идти к ребятам, что-то жалобно сосет в груди.
Я неплохо готовлюсь к занятиям, днями и вечерами просиживаю в читальне Московского комитета, так что это не боязнь сорваться, не ответить на вопросы, а другое. Но что? Просто как-то неудобно:
вот я, интеллигентка, поварилась в комсомоле, начиталась книг и иду учить рабочих ребят. Пробуждать в них классовое сознание. Правильно ли это?
— Да.
Я о том, что
ты сейчас рассказывал.
Вот. Вы жили ярко и полно, в опасностях и подвигах.
Я слушала
тебя и думала: в какое счастливое время вы родились! А мы теперь… Эх, эти порывы! Когда хочется сорваться с места и завертеться в хаосе жизни. Хочется чувствовать, как все молекулы и нервы дрожат.
Неужели
ты думала,
я буду негодовать на
тебя, приходить в отчаяние? Милый мой товарищ!
Вот если бы
ты мне сказала, что нам не удастся построить социализм, — это да, от этого
я пришла бы в отчаяние. А мальчишки, — мало ли их! Потеряла одного, найду другого.
Вот только обидно для самолюбия, что не
я его бросила, а он
меня. Не ломай дурака, приходи ко
мне по-прежнему.
— Да,
вот и знай: от этого
я никогда не откажусь, как никогда не откажусь и от коммунизма, от того, чтобы все силы жизни отдать ему.
Ты — пролетарий,
ты цельный человек,
тебе все это непонятно.
—
Вот ты вошел в мою жизнь,
я сразу почувствовала, что с
тобою вошел кусок «настоящего».
Мне так легко говорить с
тобою, Марк, при
тебе я невольно становлюсь требовательной к жизни, к людям и к себе. Кажется, вот-вот почищусь от прошлой жизни, отряхнусь — и снова стану строгой, горящей и нежной. Марк, понимаешь
ты меня? Ведь столько противоречий!
— Долго рассказывать.
Ты лучше
вот что: вон на столе лежит анкета для ЦК, —
я ее сегодня заполнил. Возьми и прочти. Там все сказано.
Помнишь ли
ты меня, Марк, или таких много дурочек, которые идут на ласку, как рыбка на приманку?
Вот вечный вопрос. Кто бы ответил на него,
я много бы дала. Кончено. Большая черная точка. Хорошо еще, что нагрузка в сто процентов не дает времени на размышление.
(Из красного дневничка. Почерк Нинки.) — Так сильно когда-то хотелось получить от
тебя весточку, Марк, как
я нужна
тебе. И
вот через год передо
мной твое письмо, ласковое, дружеское, и слова: «Нина, милая, прости!»
Вот уже год, как
я не видала
тебя, не отвечала на твои письма, целый год
я старалась побороть себя, и поборола, правда. Когда
я увижу
тебя, когда твои губы протянутся для поцелуев, опять в груди у
меня начнет что-то трепетать, опять голова закружится, но все это будет происходить в глубине, а внешне
я имею настолько сил, что просто протяну
тебе руку, и мы будем говорить о твоей жизни, о твоих переживаниях, но ни слова уже не скажем ни обо
мне, ни о нашей «любви».
— Юрка, друг! Нам с
тобой на гражданских фронтах нужно бы сражаться,
вот там мы с
тобой показали бы, что за штука такая ленинский комсомол. Тогда винтовкой комсомол работал, а не языком трепал.
Вот скажи
мне сейчас Ленин али там какой другой наш вождь: «Товарищ Спиридон Кочерыгин! Видишь — сто белогвардейцев с пулеметами? Пойдешь на них один?» Пошел бы! И всю бы эту нечисть расколошматил. И получил бы боевой орден Красного Знамени. Мы с
тобой, Юра, категорические герои!
—
Вот видишь! Что? Дивчина работать хочет, а у нас все так хорошо, что и припустить ее не к чему! — Он ласково взглянул на Лельку. —
Ты не из вуза к нам в работницы поступила? Не про
тебя мне Баська Броннер говорила?
—
Вот это — да! Это
я понимаю!
Тебя у нас агитпропом нужно сделать!
— Что «буде»?
Я правильно говорю,
я никого не боюсь, самому Калинину это самое скажу. Или
вот такой параграф: в субботу и воскресенье спиртные напитки продавать запрещено. Это в кого они наметились, понял
ты? В рабочего же человека! Торговец там или интеллигент, — он и в будни может купить. А мы с
тобою в будни на какие капиталы купим?
Вот зато нам сейчас с
тобою выпить захотелось, иди к Богобоязненному, целкаш лишний на бутылочку накинь.
— Почему ж
меня не записала?
Вот стерва. Хуже
я тебя, что ли!
— Одна
я с
тобою не справлюсь. Не доведу. Пусть
вот хоть Шурка Щуров с нами пойдет.
— Ну, сейчас гудок. Бежать на работу.
Вот что, Юрка. В штабе нашей легкой кавалерии
я предложила такую штуку: нужно повести решительную борьбу с прогульщиками. Прогулы дошли до четырнадцати процентов.
Ты понимаешь, как от этого падает производительность. И
вот что мы надумали… С понедельника мы работаем в ночной смене,
ты — тоже?
— А теперь
вот что. Пора
тебе уходить.
Я жду к себе своего парня.
— Обвинение мы
тебе прочли, а
ты выкручивайся. Только говори всю правду, потому что
ты не должен терять своего авторитета перед публикой… Так
вот и расскажи нам, красота моя, как это случилось, что
ты товарища своего избил, — за какие дела, за какую обиду?.. Только одну еще минуту подожди.
Вот что скажи
мне: раньше судился когда?
— Почему вы такой глупый, что не знаете? Так
я вам тогда скажу, что с дезертиром рабочий класс не считается и увольняет за это. Кто не хочет участвовать в нашем великом строительстве, того мы, рабочие, заставляем работать из-под палки там, где комаров много… Ну
вот, суммируя обо всем вышесказанном, скажи
мне: две судимости, шесть выговоров, три привода в милицию, —
вот все это, вместе собранное: все это была ложь, или сам
ты был виноват? Зря
тебе все это припаяли?
— А этого слона, — из-за чего его сделали?
Вот ведь
меня ты сейчас не бьешь. Из-за чего-нибудь драка вышла же у вас.
—
Вот.
Ты прогулы делаешь, вредишь этим производству. А чье теперь производство, знаешь? Капиталистов каких-нибудь, буржуазии, али рабочего государства? Отвечай
мне.
— Та-ак… — Бася вынула свои записи. —
Вот.
Я твою работу подробно записала, как будто не заметила, что
ты дурака валяешь. И выходит, что при такой работе, какую
ты делал передо
мною тогда,
ты в день отлакируешь никак не больше трехсот-четырехсот пар.
Ты сам себя, Царапкин, обличил. Стыдись!
—
Ты помолчи,
я еще много буду говорить о политике… Так могло быть при старом капитале, который мы обворовывали, а того больше — он нас обворовывал. А теперь какой у нас строй?
Вот ты говоришь, что в политике смыслишь, — скажи.
— Правильно
ты все это говорил, а слушать
тебя было как-то… огорчительно. На
тебя,
я примечаю, какие-то особенные нужны слова, контрольные. Наши слова
ты все и сам знаешь. — Он вздохнул. — Плохо, парень, то, что слова-то наши
ты знаешь, а
вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром, что сам пролетарий… Ну, товарищи, кто желает высказаться?
—
Вот тебе список фамилий, — четыре работницы из намазки материалов. Пойди, пусть
тебе мастерица их укажет,
я уж ей сказал. Только чтоб сами они этого не заметили. Запомни их рожи. А потом как-нибудь устройте с Шуркой так, чтобы снять с них фотографию, — лучше бы всего со всех четырех вместе, группой.
Вот вам обоим миссия на сегодня.
— Ну что? Не так
я говорил? Откуда мы машины возьмем, — ткацкие там, прядильные и разные другие? Весь век из-за границы будем выписывать?
Вот почему весь центр внимания должен уделиться на чугун, на сталь, на машины. Научимся машины делать, тогда будет
тебе и сатинет на рубашку, и драп на пальто. Ну, спасибо вам. Пойдем, ребята… А то, может, с нами чайку попьете, товарищ Ратникова?
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —