Неточные совпадения
(Почерк Лельки.) —
Вот как странно: сестры. Полгода назад почти даже не знали друг друга. А теперь начинаем писать вместе дневник. Только
вот вопрос: писать дневник, хотя
бы даже отчасти и коллективный (ведь нас двое), — не значит ли это все-таки вдаряться в индивидуализм? Ну, да ладно! Увидим все яснее на деле.
Неужели ты думала, я буду негодовать на тебя, приходить в отчаяние? Милый мой товарищ!
Вот если
бы ты мне сказала, что нам не удастся построить социализм, — это да, от этого я пришла
бы в отчаяние. А мальчишки, — мало ли их! Потеряла одного, найду другого.
Вот только обидно для самолюбия, что не я его бросила, а он меня. Не ломай дурака, приходи ко мне по-прежнему.
Вот так всегда, какой
бы вопрос мы ни затронули: Борис — на одной стороне, я — на другой.
Помнишь ли ты меня, Марк, или таких много дурочек, которые идут на ласку, как рыбка на приманку?
Вот вечный вопрос. Кто
бы ответил на него, я много
бы дала. Кончено. Большая черная точка. Хорошо еще, что нагрузка в сто процентов не дает времени на размышление.
— Юрка, друг! Нам с тобой на гражданских фронтах нужно
бы сражаться,
вот там мы с тобой показали
бы, что за штука такая ленинский комсомол. Тогда винтовкой комсомол работал, а не языком трепал.
Вот скажи мне сейчас Ленин али там какой другой наш вождь: «Товарищ Спиридон Кочерыгин! Видишь — сто белогвардейцев с пулеметами? Пойдешь на них один?» Пошел
бы! И всю
бы эту нечисть расколошматил. И получил
бы боевой орден Красного Знамени. Мы с тобой, Юра, категорические герои!
—
Вот это
бы было здорово! — Вздохнула и прибавила: — Помогай мне, Лелька! Очень уж мне трудно. Секретарь наш — рохля, от него никакой помощи.
А этот
вот рвач дрожит только над одним, — как
бы ему не повысили норму, как
бы ему не потерять ни рублика из своих двухсот рублей в месяц…
—
Вот тебе список фамилий, — четыре работницы из намазки материалов. Пойди, пусть тебе мастерица их укажет, я уж ей сказал. Только чтоб сами они этого не заметили. Запомни их рожи. А потом как-нибудь устройте с Шуркой так, чтобы снять с них фотографию, — лучше
бы всего со всех четырех вместе, группой.
Вот вам обоим миссия на сегодня.
— Прошу слова! — и заговорил: — Товарищи! Я вижу, что инженеру Голосовкеру нет дела до производства и до строительства социализма! Поэтому он и ведет саботаж всякому улучшению и всякому снижению себестоимости. Какая
бы этому могла быть причина?
Вот мы все время в газетах читаем — то там окажется спец-вредитель, то там. Не из этих ли он спецов, которые тайно только и думают о том, чтобы всовывать палки в колеса нашего строительства?
— Стараемся, а дело все не выигрывается, хоть на канате вверх тащи! Хоть ты караул кричи! Резина в пузырях, а то вдруг щепа в ней, рожица никуда не годится. Сердца разрыв чуть не получаем,
вот до чего убиваемся! А контрольные комиссии у нас над каждыми концами… На ком вину эту сорвать, не знаю, но надо
бы кого-то под расстрел!
Юрка знал, — если
бы подойти к ним вплотную, если
бы спросить: «Ну, как, — можно это допустить, чтобы разбазаривали самое ценное имущество завода?» — они
бы ответили: «Ясное дело, нет. Это — безобразие». И все-таки — что он
вот выследил, накрыл, донес, — они за это чувствовали к нему безотчетное омерзение и способны были объяснить его действия только одним: «Старается пролезть». Юрка и в самом себе помнил совсем такие настроения.
— Товарищи! Иногда приходится слышать от ребят: «Эх, опоздали мы родиться! Родиться
бы нам на десять лет раньше, когда шли бои по всем фронтам.
Вот когда жизнь кипела,
вот когда весело было жить! А теперь — до чего серо и скучно! Легкая кавалерия — да! Что ж! Это дело хорошее. А только куда
бы интереснее быть в буденновской кавалерии…»
Вот за что, ребята, вперед! И полюбить нужно эту работу, найти в ней счастье, поэзию и красоту, увидеть величайшую нашу гордость в том, чтоб работа наша была без брака, была
бы ладная и быстрая. Помните, товарищи, что в этих производственных боях мы завоевываем не условия для создания социализма, а уже самый социализм, не передовые там какие-нибудь позиции, а главную, основную крепость.
— Это ладно. А главное —
вот нам что. Завтра окончательное у нас собрание о переходе всего села в коммуну. Боимся, как
бы не засыпаться с голосованием, есть кой-кто против. Приезжайте на собрание всем активом, голосните.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он мог
бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И
вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И
вот на чем вертится мир!
А!
вот он, Степан Пробка,
вот тот богатырь, что в гвардию годился
бы!
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я
бы за них что ни дай взял
бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так
вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так
вот происшествия! Но только если
бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.