Неточные совпадения
— Так в то воскресенье, значит, придете
на бульвар? Приходите,
буду ждать. Прощайте. Желаю
вам всего самого специального!
—
Вы чего смеетесь? Я очень смешной или грязный? Мне бы легче
было, если бы
вы надо мною смеялись. А
вы на три месяца принудиловки смеетесь, это плохо…
Вы что, комсомолец?
— Ну, так как же… Валентин Эльский? (Каждый раз весь зал начинал смеяться.) Дело-то твое, Валентин, выходит неважное. Нужно
будет тебе подумать над своею жизнью. Видал, сейчас
на этом же твоем месте сидел парень, — как, хорош? Оба
вы не хотите думать о социалистическом строительстве и о пятилетке. Раньше
был старый капитал, при котором один хозяин сидел в кабинете и над всем командовал…
—
На днях
вы все уходите в отпуск. Общераспространенное явление — очень многие задерживаются в деревне
на полевых работах и опаздывают к сроку. Это, товарищи, сильно вредит производству. Нужно принять все меры, чтобы не
было опозданий из отпуска.
— Все деревня! — сурово отозвался Ведерников. — Сейчас ругался с ребятами в курилке.
Вы для деревни забываете завод, для
вас ваше хозяйство дороже завода. А они: «Ну да! А то как же! Самое страдное время, мы рожь косили. Пусть штрафуют». — «Дело не в штрафе, а это заводу вредит, понимаете
вы это дело?» — «Э! — говорят, —
на каком месте стоял,
на том и
будет стоять». Во-от! Что это за рабочие? Это чужаки, только оделись в рабочие блузы. Гнать нужно таких с завода.
— Ну что? Не так я говорил? Откуда мы машины возьмем, — ткацкие там, прядильные и разные другие? Весь век из-за границы
будем выписывать? Вот почему весь центр внимания должен уделиться
на чугун,
на сталь,
на машины. Научимся машины делать, тогда
будет тебе и сатинет
на рубашку, и драп
на пальто. Ну, спасибо
вам. Пойдем, ребята… А то, может, с нами чайку попьете, товарищ Ратникова?
— Эн-ту-зи-азм?.. Да, пожалуй: рвение рабочих
вам удалось искусственно подогреть новизною дела и энергичностью агитации; может
быть,
есть даже и настоящий энтузиазм. Но — долго ли может человек простоять
на цыпочках? Как возможно в непрерывном энтузиазме, из года в год, ворочать
на вальцах резиновую массу или накладывать бордюр
на галошу?
— Вот что, Лелька.
На бюро мы решили тебя и еще несколько девчат и парней передать в партию.
На той неделе
будет молодежный вечер, — торжественно
будем вас тогда передавать.
Предстоял московский, а потом всесоюзный съезд ударников.
На 8 ноября
была назначена заводская конференция ударных бригад для выбора делегатов
на съезд. ВКК — временная контрольная комиссия по работе ударных бригад — поручила своим членам, Ведерникову, Лельке и Лизе Бровкиной, подготовить отчет для конференции: столкуйтесь там между собою, выработайте сообща, и кто-нибудь из
вас выступит.
— Погодите, у меня к
вам вопросец.
Вы человек высокообразованный, хочу
вас поспрошать.
Был я намедни
на докладе товарища Рудзутака, и он такую штуку загнул. Говорит: «Маркс, как никто другой, понимал механику революции». Как
вы скажете, — правильно это он изъяснил?
— Моя биография не совсем такая, какие
вы до сих пор слушали. Я в детстве жила в холе и в тепле. Родилась я в семье тех, кто сосал кровь из рабочих и жил в роскоши; щелкали
на счетах, подсчитывали свои доходы и это называли работой. Такая жизнь
была мне противна, я пятнадцати лет ушла из дома и совершенно порвала с родителями…
— А станешь сообща так работать, как
на себя? Может, у
вас где такие
есть люди, а у нас таких не бывает.
— Товарищи! Да ведь и без машин…
Вы подумайте только: чем каждому
на своей полоске, то ли дело — все люди, все лошади дружно
будут убирать общие поля!
— Как это, гражданин, — дружно?
Будут работать, как в старое время барщину
на господ работали. Да у
вас еще, небось, восемь часов работа? По декретам? А коли пашня моя, я об декретах не думаю, я
на ней с темна до темна работаю, за землею своею смотрю, как за глазом! Потому она у меня колосом играет!
— А стану я у
вас в колхозе так работать? Я
буду стараться, а рядом другой зевать
будет да задницу чесать? Как я его заставлю? А что наработаем,
на всех делить
будете. Нет, гражданин, не пойду к
вам. Я люблю работать, не люблю сложа руки сидеть. Потому у меня и много всего.
— А вот что
на вас надето.
Будет с
вас и этого.
— Граждане! Долго
будет тут эта болтовня? Объясняют
вам, — вопрос стоит во всесоюзном масштабе, вопрос стоит о социалистическом строительстве. Поняли
вы это дело? И власть
вам тут не уступит, она
вас заставит поступить по-нужному. Поэтому предлагаю
вам голосовать добровольно. А кто хочет идти против,
на того
есть Соловки,
есть Нарым, а может, кое-что и еще посоленее. Это имейте в виду!
— Лелька! — Задыхался и со страданием смотрел
на нее. — Выходит, можно
было вас и не слушать… Можно
было… п-плюнуть
вам в бандитские ваши рожи! Ведь я с тех самых дней весь спокой потерял. Целиком и полностью! Вполне категорически! Каждую ночь его вижу… Бежит босой по снегу: «Дяденька! Отдай валенки!..» А ты, гадюка, смотрела, и ничего у тебя в душе не тронулось?
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб //
На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть,
на много дней.
Прекрасны
вы, брега Тавриды, // Когда
вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как
вас впервой увидел я; //
Вы мне предстали в блеске брачном: //
На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с
вами?» — «Так». — И
на крыльцо.