Неточные совпадения
В губернии
вы прежде всего встретите человека, у которого сердце не
на месте. Не потому оно не
на месте, чтобы
было переполнено заботами об общественном деле, а потому, что все содержание настоящей минуты исчерпывается одним предметом: ограждением прерогатив власти от действительных и мнимых нарушений.
Шли в Сибирь, шли в солдаты, шли в работы
на заводы и фабрики; лили слезы, но шли… Разве такая солидарность со злосчастием мыслима, ежели последнее не представляется обыденною мелочью жизни? И разве не правы
были жестокие сердца, говоря: „Помилуйте! или
вы не видите, что эти люди живы? А коли живы — стало
быть, им ничего другого и не нужно“…
— Ну, черт с
вами! Вот сын у меня растет; может
быть, он хозяйничать захочет. Дам ему тогда денег
на обзаведение, и пускай он хлопочет. Только вот лес пуще всего береги, старик! Ежели еще раз порубку замечу — спуску не дам!
— Вот
на этой пустоши бывает трава, мужички даже исполу с охотой берут. Болотце вон там в уголку, так острец растет, лошади его
едят. А вот в Лисьей-Норе — там и вовсе ничего не растет: ни травы, ни лесу. Продать бы
вам, сударь, эту пустошь!
—
Вы пашни больше берите, — увещевал он крестьян, — в ней вся ваша надежда. За лесом не гонитесь, я и сучьев
на протопление, и валежнику
на лучину, хоть задаром, добрым соседям отпущу! Лугов тоже немного
вам нужно — у меня пустошей сколько угодно
есть.
На кой мне их шут! Только горе одно… хоть даром косите!
— Берите у меня пустота! — советует он мужичкам, — я с
вас ни денег, ни сена не возьму —
на что мне! Вот лужок мой всем миром уберете — я и за то благодарен
буду!
Вы это шутя
на гулянках сделаете, а мне — подспорье!
— Что
вы, Христос с
вами! — да мне стыдно
будет в люди глаза показать, если я с соседями
на деньги пойду! Я —
вам,
вы — мне; вот как по-христиански следует. А как скосите мне лужок, — я
вам ведерко поставлю да пирожком обделю — это само собой.
— Это же самое мне вчера графиня Крымцева говорила, И всех
вас, добрых и преданных, приходится успокоивать! Разумеется, я так и сделал. — Графиня! — сказал я ей, — поверьте, что, когда наступит момент, мы
будем готовы! И что же, ты думаешь, она мне
на это ответила:"А у меня между тем хлеб в поле не убран!"Я так и развел руками!
— Ежели
вы, господа,
на этой же почве стоите, — говорил он, — то я с
вами сойдусь.
Буду ездить
на ваши совещания,
пить чай с булками, и общими усилиями нам,
быть может, удастся подвинуть дело вперед. Помилуй! tout croule, tout roule [все рушится, все разваливается (франц.)] — a y нас полезнейшие проекты под сукном по полугоду лежат, и никто ни о чем подумать не хочет! Момент, говорят, не наступил; но уловите же наконец этот момент… sacrebleu!.. [черт возьми! (франц.)]
— Одна. Отец давно умер, мать — в прошлом году. Очень нам трудно
было с матерью жить — всего она пенсии десять рублей в месяц получала. Тут и
на нее и
на меня; приходилось хоть милостыню просить. Я, сравнительно, теперь лучше живу. Меня счастливицей называют. Случай как-то помог, работу нашла. Могу комнату отдельную иметь, обед; хоть голодом не сижу. А
вы?
—
Вас мне совестно; всё
вы около меня, а у
вас и без того дела по горло, — продолжает он, — вот отец к себе зовет… Я и сам вижу, что нужно ехать, да как
быть? Ежели ждать — опять последние деньги уйдут. Поскорее бы… как-нибудь… Главное, от железной дороги полтораста верст
на телеге придется трястись. Не выдержишь.
И ежели
вы возразите, что так называемое"покойное проживание"представляет собой только кажущееся спокойствие, что в нем-то, пожалуй, и скрывается настоящая угроза будущему и что, наконец, басня о голубе
есть только басня и не все голуби возвращаются из поисков с перешибленными крыльями, то солидный человек и
на это возражение в карман за словом не полезет.
— То
есть вы поступите со мной, как с тем влиятельным лицом, о котором упоминали:
будете подчинять меня себе, приводить
на путь истинный! — пошутила Ольга.
— Пожалуй, — ответил он весело, — только
на этот раз вполне добровольно и сознательно. А может
быть, и
вы подчините меня себе.
"Простите меня, милая Ольга Васильевна, — писал Семигоров, — я не соразмерил силы охватившего меня чувства с теми последствиями, которые оно должно повлечь за собою. Обдумав происшедшее вчера, я пришел к убеждению, что у меня чересчур холодная и черствая натура для тихих радостей семейной жизни. В ту минуту, когда
вы получите это письмо, я уже
буду на дороге в Петербург. Простите меня. Надеюсь, что
вы и сами не пожалеете обо мне. Не правда ли? Скажите: да, не пожалею. Это меня облегчит".
— Возьмите, — сказал он, — историю себе наживете. С сильным не борись! и пословица так говорит. Еще скажут, что кобенитесь, а он и невесть чего наплетет. Кушайте
на здоровье! Не нами это заведено, не нами и кончится. Увидите, что ежели
вы последуете моему совету, то и прочие миряне дружелюбнее к
вам будут.
На селе, однако ж, ее вечерние похождения
были уже всем известны. При встречах с нею молодые парни двумысленно перемигивались, пожилые люди шутили. Бабы заранее ее ненавидели, как будущую сельскую «сахарницу», которая способна отуманить головы мужиков. Волостной писарь однажды прямо спросил:"В какое время, барышня,
вы можете меня принять?" — а присутствовавший при этой сцене Дрозд прибавил:"Чего спрашиваешь? приходи, когда вздумается, — и вся недолга!"
— Раньше окончания каникул она
вас не возьмет: ей не расчет содержать
вас на хлебах, но после,
быть может… Во всяком случае, я
на днях увижусь с нею и уведомлю
вас, — прибавила она.
Шибко рассердился тогда Иван Савич
на нас; кои потом и прощенья просили, так не простил:"Сгиньте, говорит, с глаз моих долой!"И что ж бы
вы думали? какие
были «заведения» — и ранжереи, и теплицы, и грунтовые сараи — все собственной рукой сжег!"
— Ну,
на нет и суда нет. А я вот еще что хочу
вас спросить: может ли меня городничий без причины колотить?
Есть у него право такое?
— Родитель высек. Привел меня — а сам пьяный-распьяный — к городничему:"Я, говорит, родительскою властью желаю, чтоб
вы его высекли!"–"Можно, — говорит городничий: — эй, вахтер! розог!" — Я
было туда-сюда: за что, мол?"А за неповиновение, — объясняется отец, — за то, что он нас, своих родителей,
на старости лет не кормит". И сколь я ни говорил, даже кричал — разложили и высекли!
Есть, вашескородие, в законе об этом?
— Верю
вам, что без предметов удобнее, да нельзя этого, любезный. Во-первых, как я уже сказал, казне деньги нужны; а во-вторых, наука такая
есть, которая только тем и занимается, что предметы отыскивает. Сначала по наружности человека осмотрит — одни предметы отыщет, потом и во внутренности заглянет, а там тоже предметы сидят. Разыщет наука, что следует, а чиновники
на ус между тем мотают, да, как наступит пора, и начнут по городам разъезжать. И как только заприметят полезный предмет — сейчас протокол!
— Беспременно это купец Бархатников
на меня чиновника натравил. Недаром он намеднись смеялся:"Вот ты работаешь, Гришка, а правов себе не выправил". Я, признаться, тогда не понял: это
вам, брюхачам, говорю, права нужны, а мы и без правов проживем! А теперь вот оно что оказалось! Беспременно это его дело! Так, стало
быть, завтра в протокол меня запишут, а потом прямой дорогой в кабак!
— Дайте
вы мне пачпорт
на все
на четыре стороны! — настаивал он у стариков, — я и повинности заплачу, и
вам высылать
на прожиток
буду.
— У меня по субботам обеды бывают, так вот… Впрочем, я надеюсь
на днях лично
быть у
вас. Надеюсь, что и жены наши…
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб //
На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть,
на много дней.
Прекрасны
вы, брега Тавриды, // Когда
вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как
вас впервой увидел я; //
Вы мне предстали в блеске брачном: //
На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с
вами?» — «Так». — И
на крыльцо.